Книга Империя. Терра Единства, страница 101 – Владимир Бабкин

Глядя на сына, Хрущев ещё раз подумал, что повезло ему с Ефросиньей. И сама умница, и дети вон какие. И даже его чуть не силком в техникуме отучила. То, что сама вот в депутатках, а он всё мастер, так не беда. Он в профсоюзе человек авторитетный. А зарабатывает не меньше градоначальника.

Леонид опустил руку и чуть расслабился.

— Так сам, бать, не знал, просто удачно оказия подрулила, – чуть разводя руки ответил боец.

— Ну, здравствуй, сын! – подошедший Никита Хрущев крепко обнял сына.

— Скидай сапоги. Мыться и за стол. Я-то уж точно не усну. А то и позвоню сейчас – подменюсь. Я в этом месяце, итак, на две упряжки^[4] больше графика выдал.

Леонид, разулся, повесил на вешалку шинель и положил на тумбу фуражку с гвардейской кокардой- обрамленным овалом лучами звездой богородицы. Забрал чемодан и сидор и мимо девичей прошел в свою комнату. С его ухода ничего не изменилось. Как и не уходил. Он поставил поклажу, снял гимнастерку и в тельнике пошел помывочную. Железный титан почти остыл, но солдату всё вода что теплее снега. Отец успел умыться раньше его и, сменив халат на порты и вышиванку, помогал дочери на кухне.

— Во! Видно молодца! – отец оценил налившиеся мышцы одетого уже в футболку сына, – не жмет?

— Есть мальца! – смущенно ответил сын.

— Ничего, зато все девки твои будут! А за одежей можешь в армейской «Кунст и Альберс» сходить. Пока ты служил дотянулись и до нашей Юзовки со своим универсамом немцы, – резюмировал отец. – Сядай, танкист! Тебе как вина или покрепче наливочки?

— Ой, бать, я же к такому случаю подарок привёз, – не успев сесть выпалил Леонид и снова умчался в комнату.

— Во! – гордо поставил он, вернувшись на стол квартовую бутылку кремовой жидкости.

— Виски? – удивился Никита Сергеевич. – Так вот ты где шалопай всё время был! «Конспиратор», всё писал на «Мурмане» да на «севере».

Сын смутился.

— Нельзя было писать, что в Шотландии служил, в Глазго, – объяснил он.

— Да я понимаю, секретка, – отец махнул рукой, и закрыл тему. – Пивал я это виски, в Ньюкасле, когда плавал туда по профсоюзной линии. Или не это…

Никита Сергеевич взял треугольную бутылку в руку. Одел очки.

— «Грант’с», горькая, наверно, как тамошняя жизнь, – разглядывая заморский сосуд протянул он, – вот хорошо, что мы с матерью в восемнадцатом ни туда ни в Мексику не уехали.

«Правильно я тогда тестя социалиста не послушал. Жили бы сейчас справедливо да бедно. Уж точно не в четырехкомнатной квартире. А то бы вообще в бараках, как шахтеры в Ньюкасле этом. Как господь отвел», – подумал Никита.

— Не знаю, бать, – сознался Хрущев-младший.

— Что, не пил?

— Не, комбат не советовал, – сделал честные глаза Леонид.

— Да ладно, не ври. Не заругаю. Ты большой уже, – сменил «гнев на милость» Никита, – а комбат то у вас что интеллигентик?

Эту белорукую публику Никита особо не любил. Звал их иногда словцом и по крепче. Но Радка рядом, слышать ей такое неча.

У Леонида отлегло. И правда, что он это. Батя суров, конечно, но справедлив. Да и…

— Не, комбат у нас свой – рабочий! Из Екатеринослава. Тезка мой – капитан Леонид Ильич Брежнев, – уже спокойно ответил сын.

— О как! Из рабочих! В хорошее время живем! Освобождение! – подняв палец заметил Хрущев-старший. – Так не он ли тебе как земляку выправил поездку эту?