Книга Тайна Карты вечности, страница 99 – Эвелин Бризу-Пеллен

Доктор Граф кивнул:

— Да, живым нужна настоящая пища.

— Об этом я вам и говорю!

Выражение лица доктора меня чем-то не устраивало. И я продолжал настаивать.

— Я же не один из вас, я особенный, вы сами знаете. В городе меня люди видят, слышат, они со мной разговаривают! – чуть ли не орал я.

— Да, особенный, что правда, то правда, – признал Граф. – Меня удивила твоя плотность. Я думаю, что это следствие радиации, которой тебя лечили.

— То есть… Что вы хотите сказать?..

— Облучения. Во время лечения тебя облучали.

Меня как будто пыльным мешком прихлопнули – я долго смотрел на него, а потом засмеялся.

— Я, что ли, фрукт, подвергнутый ионному облучению для лучшей сохранности? Вы, что, издеваетесь надо мной?

Граф смотрел на меня, я бы сказал, сочувственно.

— Чего ты от меня добиваешься, Лиам? Ты пришёл ко мне потому, что тебя гложет сомнение, и оно возникло гораздо раньше, чем те слова, какие ты хочешь услышать от меня.

Я ему не поверил. Не поверил и всё. И у меня было, между прочим, доказательство.

— Вы сами мне сказали, что я единственный, кто умеет запускать ленту времени на Карте, и это потому, что я жив.

— Я сказал, что обычно умершие её не запускают.

Я разозлился до крайности.

— Не надо играть словами! Вы не говорили «обычно»!

— Лиам…

Его сочувственные глаза меня выбешивали.

— Ладно, я понял. Посмотрим, за кем последнее слово. Вы не можете запустить ленту времени, но вы можете посмотреть, что получится, – сказал я ему, ясное дело, чтобы посмеяться.

Я вошёл в подсобку с Картой и спокойно и уверенно нашёл на ленте дату моего приезда в особняк.

— Ну, вот смотрите, я в больнице, я лежу на кровати, но я одет и готов к выходу. У меня чемодан рядом. Вы это видите?!

— Да… Извини, у меня спешное дело. Ты потом мне всё расскажешь.

И Граф вышел!

На экране я лежал на кровати и старался набрать в грудь воздуха. Чемодан лежал рядом со мной, и я крепко сжимал его ручку. Но в то время я был очень-очень слабым. И ещё в то время я всегда просил, чтобы мне помогали одеться. Если я лежал в пижаме, я казался себе безнадёжно больным.

Я лежал неподвижно, давая себе время набраться сил. Я уже забыл, до какой степени я был тогда уставшим. Здешний воздух и впрямь меня здорово укрепил. Не открывая глаз, я перетянул чемодан себе на живот и стал придерживать обеими руками. День за днём я мечтал, что сложу в него свои вещи и навсегда покину эту больницу. И я снова замер в неподвижности, отдыхая.

Мама, сгорбившись, дремала в кресле: она провела возле моей постели всю ночь. Я посмотрел на неё и вдруг увидел, что она мгновенно открыла глаза, лицо у неё стало очень испуганным, она словно боялась, что упустила что-то важное. Мама вскочила на ноги.

Теперь в моём поле зрения появился отец. Он подхватил маму, потому что она уже падала, и снова усадил в кресло. Такое впечатление, что она потеряла сознание. Папа поцеловал её в лоб, едва коснулся, не хотел вызволять из забытья и прошептал слова, которые я прочитал у него по губам.

— Отмучился наш мальчик.

Он подошёл к моей кровати. Теперь я отчётливо видел его сморщившееся лицо, слёзы, которые катятся по щекам. Я никогда не видел отца плачущим, меня это поразило. Он попробовал очень осторожно забрать у меня чемодан, но я не отпускал его, я в него вцепился. Чемодан означал выздоровление, долгожданный отъезд из больницы!