Книга Фиаско Красной Шапочки, страница 25 – Елена Логунова

Наш друг художник принарядился: сегодня на нем был поистине ослепительный пиджак из серебристой парчи. Не знаю, где Вася им разжился. Не иначе, в цирке: помнится, в детстве я видела подобное великолепие на тамошнем шпрехшталмейстере.

Под парчовым пиджаком застенчиво пряталась футболка с надписью, которая видна была лишь частично, и потому весьма интриговала. «ИТЕ НА» — читалось в просвете между бортами шпрехшталмейстерского лапсердака. Даже высшее филологическое образование не помогло мне с ходу придумать приличную фразу, в которую укладывался бы этот фрагмент. Лингвистическое чутье подсказывало, что футболка является не столько предметом одежды, сколько указателем направления движения туда, куда в нашем отечестве народная тропа не зарастет никогда. Уж слишком часто по ней посылают.

— Вася! — Ирка обрадовалась. — Ты-то здесь откуда?

— В самом деле, — поддакнула я, с интересом оглядывая нашего друга художника. — Вот уж кого странно видеть на мероприятии с министерскими!

— Министервские мне до лампочки, — подтвердил Василий, горделиво задирая бороду. — Мы, настоящие художники, на такие сборища ходим только с высшей целью — ради фуршета. Столы в том конце зала уже накрыты, и, уверяю как специалист, они не уступают лучшим голландским натюрмортам. А тут…

Он без приязни оглядел невзрачные фото, развешанные по стенам, поморщился, выдал экспертную оценку:

— Плюнуть не на что! — И застегнул пиджак, лишив меня надежды на то, что его полы разойдутся шире и подтвердят правильность моей трактовки таинственной надписи.

— Василий, кто это с вами? Мы знакомы? — За оттопыренный локоть Кружкина зацепилась холеная ручка с наманикюренными коготками, к парчовому плечу по-свойски притиснулась нарумяненная щечка. — Ой, а я же вас знаю! — Нара́щенные ресницы запорхали, овевая Ирку. — Это вы нарисованы на портрете Василия!

— Надо говорить: на портрете работы Василия, и не нарисована, а изображена, — наставительно проговорил Кружкин. — Знакомьтесь, дамы. Это Ирина, это Елена, а это Элеонора.

Имя новой знакомой он произнес так, словно сразу после «о» в нем был восклицательный знак, что недостаточно акцентировать интонацией — требовалось еще закатить глаза.

— Ой, прибыли, прибыли! — Эле-О! — нора отцепилась от рукава Кружкина, чтобы захлопать в ладоши.

Аплодируя, она унеслась от нас прочь, пристроившись к встречающим высоких гостей.

— И кто из них министр? — Я присмотрелась к группе холеных мужчин в хороших костюмах.

— И кто эта Элеонора? — Ирка даже не глянула на випов, уставившись на Василия.

Ее можно понять. С момента их знакомства, случившегося года три назад, Ирка была главной и единственной музой художника Кружкина. Это ее портрет принес ему мировую славу и сейчас украшал собой известную художественную галерею в Милане. Это ей он клялся в вечной и бескорыстной любви, без устали твердя о необходимости увековечить черты и формы Ирины Прекрасной на полотне в жанре ню. И вдруг на тебе: какая-то Элеонора!

— Ученица Мастера, — важно ответил Василий. И, поскольку это ничего не прояснило, добавил со вздохом: — То есть моя.

— Девочка, растирающая краски? — съязвила я.

— Ах, если бы. — Он снова вздохнул. — Она сама пишет. Но плохо. А ей нужно написать хорошо, потому что картина предназначается в дар какой-то важной тетеньке. Поэтому Элеонора наняла меня, чтобы я правил ее мазню, что фактически означает — писал заново, сам, а она потом объяснит разительную разницу в стиле и уровне тем, что брала у меня уроки.