Книга Луч, страница 81 – Даниил Туровский

Женщина подождала, пока Алёша дочитает опросник, встала из-за стола и поманила рукой. Они перешли в соседнее помещение (черные стены, освещение только от тусклой белой лампы на столе). В центре комнаты стояло кресло, похожее на стоматологическое, на нем девочка лет тринадцати с отстраненным, пустым взглядом. Потерявшаяся в чеченской войне.

Кузнецова сказала братьям сесть на стулья у стены, подошла к пациентке, надела ей на голову шапочку, к которой тянулись три разноцветных проводка.

— Амина, ты находишься в безопасном месте.

Женщина нажала на кнопку, раздалось гудение.

— Расскажи, что ты видишь.

Амина посмотрела (взгляд зажегся) на женщину, потом повернула голову к братьям.

— Не обращай на них внимания. – сказала Кузнецова.

Девочка заговорила: ^[3]

— Мое село. На холме. Растут яблони. Едет БТР или танк, я не очень разбираюсь. Кажется, все-таки БТР. Я жила в поселке Новые Алды с осени 1999 по февраль 2000 года. До 3 февраля люди здесь гибли под бомбами, умирали от осколочных ранений. «Работа» российской авиации доводила хронических больных и стариков до инфарктов и инсультов. Люди умирали от пневмонии – они месяцами сидели в сырых подвалах. Всего в течение двух месяцев, до 5 февраля, мы похоронили 75 человек. Мы все эти месяцы жили в подвалах. Беспрерывно и день, и ночь город бомбили самолеты. Когда за водой ходили к роднику, от бомб и снарядов прятались под обрывы. Потом выходили и опять тащились с этой водой. 4 февраля, когда люди вышли из подвалов, ходили по дворам, кололи дрова, прибежала девушка с «Окружной» и говорит: «Солдаты идут к вам, я их направила кружным путем, вокруг болота». Я успела предупредить несколько семей. Чтобы солдаты от страха не начали стрелять, я говорила: «По дворам не ходите, по-чеченски не кричите, детей не зовите – еще подумают, что кого-то предупреждаете». Когда первая группа солдат – разведка – появилась на нашей улице, мой отец, брат и я стояли перед воротами дома. Они идут молча мимо нас, и тут отец мой сказал: «А где ваше „Здравствуйте“?!» Командир их остановился и говорит: «Извини. Здравствуй, старик». Тут из группы выскочил какой-то маленький, подбежал к брату, сдергивает у него одежду с плеча, смотрит, нет ли следов от ношения оружия. Смешно! Если бы он был боевиком, разве вышел бы сам? Они нам сказали: «Завтра близко к подвалам не подходите. Вот за нами придут настоящие крутые». Мы толком и не поняли, что нас хотят предупредить. 5 февраля около 12 часов дня я услышала на улице первые выстрелы. Мы с отцом вышли и увидели, как солдаты поджигают дома. Наш сосед чинил крышу, и я услышала, как солдат говорит: «Смотри, Дим, дурак крышу делает», а тот в ответ: «Сними его». Солдат поднял автомат, хотел выстрелить. Я крикнула: «Не стреляй! Он глухой!» Солдат повернулся и выпустил очередь поверх наших голов. Тут за нами вышел мой брат, 1975 года рождения, и мы пошли навстречу этим фашистам. Первое, что они крикнули: «Отмечай им, Серый, зеленкой лбы, чтобы стрелять удобнее было». Брату сразу же приставили автомат и спросили: «В боях участие принимал?» Брат ответил, что нет, – тогда они стали избивать его. На случай, если насиловать будут, я заранее привязала к себе гранату – ее можно было выменять на четыре пачки сигарет «Прима». Нам приказали собраться на перекрестке. Я собрала людей с нашей улицы, чтобы всем быть вместе. Только в нашем маленьком переулке детей до пятнадцати лет было десять человек, самому младшему – всего два года. Солдаты опять начали проверять паспорта, один говорит: «Выселять вас будем. Вам коридор, сволочи, давали!?» Все это сопровождалось нецензурной бранью. Солдат, проверяя мою сумку, увидел там медикаменты и тонометр. Он спросил, кем я работаю. Я ответила: «Медсестрой». Меня подвели к командиру. Он говорил с кем-то по маленькой рации, в ответ на какое-то сообщение начал кричать в нее: «Вы что там, все с ума посходили?!» – далее нецензурно. Неподалеку раздавалась стрельба.