Книга Луч, страница 68 – Даниил Туровский

Я очень скучала по сыну. Я не знала, что с ним происходит. За все время в тюрьме я получила всего две посылки от матери, но их отобрали сокамерницы. Из-за этих мыслей я дважды хотела покончить с собой – дожидалась, пока все уйдут на обед, и пыталась засунуть руку в электрический патрон. Оба раза меня останавливали. Примерно через два с половиной года после приговора меня вызвали к начальству тюрьмы. В кабинете, как и было положено, я назвала свою фамилию и срок. «Сколько-сколько? – спросил ее начальник. – Слушай, приказ снизить до пяти лет». Я потеряла сознание.

Я вернулась в свой Новочеркасск. И узнала, что мать отдала сына в детдом – не ждала, что дочь вернется из тюрьмы. Соседи рассказали мне, что бабушка часто била внука – например, за то, что он испачкал белую рубашку на прогулке. Но пришлось жить с матерью в квартире, которую им дали вместо комнаты в бараке. Она постоянно ко мне придиралась. Как-то раз, когда я вернулась с ночной смены и зашла в туалет, мать сказала: «На заводе не могла сходить? Сюда принесла вонь?» Вскоре она уехала от меня в деревню. Сыну было уже девять. Когда я приехала увидеться с ним в детдом, то не узнала его, даже когда он стоял прямо передо мной. Мне удалось вернуть его. Хоть и после его не хотели принимать в школу, а соседским детям не разрешали с ним дружить.

Меня отказывались брать на работу на мой завод. Тогда я отправилась к одному из руководителей завода – своему знакомому. «Увидел знакомую фамилию – подумал, не моя ли девочка! А это ты! – сказал мужчина при встрече, поднявшись из-за стола. – Давай я тебе попочку набью! Да ладно, ты уже и так дохуя пережила. Что будем делать?» Я сказала, что ищу работу. Он позвонил на соседний завод. «Тебе крановщики нужны?» Я услышала, как в трубке ответили: «Дохуя нужны! А что?» «Девочка из не столь отдаленных мест приехала. В одно время ей некому было платьице задрать и попку нажарить». Вскоре получилось выйти туда крановщицей.

Но вот снова ко мне приехали милиционеры. И вот я снова в этом длиннющем коридоре. Опять о том же.

Я зашла в кабинет – милиционер был один. Высокий, с бородой, не похожий на мента. Он показал рукой на стул у стола. Я села.

– Я тебе расскажу, что было после всего этого, – он сразу перешел на «ты». – Чтобы у тебя была полная картина. Я в тот год жил в Ростове и подрабатывал фотографом в милиции. Днем 4 июня меня вызвали в Новочеркасск, сказали, что нужно помочь местным зафиксировать преступников. Меня довезли гэбэшники, которые ехали туда же. К ночи мы доехали, но не в город, а мимо, куда-то в лес, километрах в двадцати от города. Там стояли грузовики с включенными фарами, ходили милиционеры с карманными фонарями. Они стояли около глубокой ямы. Преступниками оказались расстрелянные рабочие и случайные прохожие. Я сфотографировал двадцать человек, восемнадцать мужчин и двух женщин. Рядом со мной ходил судмедэксперт и делал записи. Я тебе их зачитаю, у меня все с собой. «Утром шел оформляться на другую работу. Сквозное огнестрельное ранение головы. Зевака». «4 месяца беременности. Травма грудной клетки с повреждением органов грудной клетки. Зевака». «Травма с повреждением костей черепа и вещества мозга. Зевака». «Сидел на дереве. Упал, как груша. Стал убегать, упал. Пуля вошла в затылок, вырвала часть лица. Зевака». «С друзьями пошли смотреть демонстрацию. Травма шеи с повреждением крупных сосудов. Убит из автомата. Активный». Тебе еще повезло, получается.