Книга Луч, страница 145 – Даниил Туровский

Макс одобрил. Они с Джулией разложили спальники в закутке около коробок с сахаром, мукой, макаронами. Настя легла около коробок с чипсами.

– Всем доброй ночи, – сказала она.

Макс с Джулией зашушукались. Из-за стеллажа, где прилег Кирилл, донесся хлопок открытия банки.

– Черносмородиновое варенье. – объяснил он шепотом. – На хлебушек.

Макс и Джулия обсуждали что-то смешное. Кирилл причмокивал бутербродом.

В полудреме Настя почувствовала запах ягод.

* * *

Цветовы убрали со стола компьютер, накрыли его скатертью, Валентина зажгла найденные на складе свечи. На столе появились запеченные овощи с бункерного огорода. Антон разогрел говядину с прованскими травами (все еще оставались десятки и десятки банок с разным животным белком). Они разлили по бокалам самодельную облепиховую настойку, Антон поцеловал жену.

На полу около компьютера лежала папка-запрос № 1825, последняя не введенная.

Цветовы, не обсуждая между собой, думали, а может, и готовились к тому, что произойдет, когда папки-запросы закончатся. Поэтому и образовался ужин, сам по себе завязался разговор об утекшей жизни.

— Помнишь, как мы хотели купить дом у моря? – спросила Валентина.

— Ты всегда говорила, что будешь выращивать цветы, а я буду чинить старую лодку.

— А в итоге? Это все, это ведь почти то же самое? Странно.

Антон заметил, как взгляд Валентины заскользил по комнате: она прощалась с каждым углом, каждой вещью. Он отпил немного настойки.

— Тебе грустно, что это заканчивается?

— Никто не может быть готов к тому, что произойдет. – Валентина встала, подошла к Антону. – Какая, интересно, сейчас погода на улице? Вот бы снегопад. Я так люблю метели. И мне не страшно.

— Я рядом.

— Я хочу, чтобы ты знал… Ты был для меня всем. Даже если сегодня все кончится, я бы ничего не изменила.

Он рассмотрел ее лицо, глаза, каждую морщинку. Он вспомнил, как они появлялись: эти – после первых бессонных ночей с детьми, эти – после смерти его родителей, эти – после начала войны, эта – наутро после того, как люк бункера закрылся и больше не открывался.

— Я тоже. Ты для меня тоже.

Они снова сели за стол, чокнулись бокалами.

— Как думаешь, это конец? Или мы просто выйдем?

— Конец.

— Как это произойдет?

— Уже скоро.

— Я думала, что буду кричать или плакать… Но почему-то на самом деле чувствую только покой. И хочется вспоминать и вспоминать.

Валентина вспоминала их семейные ужины, особенно в квартире родителей Антона, которую те получили, работая на заводе, а потом приватизировали. Десятиэтажный многоквартирный дом на московской окраине, заселенный семьями работяг, как и дома по соседству.

— Помнишь тот Новый год в нашей маленькой квартирке? Смотрели «Карнавальную ночь», а потом «Иронию». Через стену было слышно, что соседи тоже их же смотрят. Жили в этом ужасном подъезде, но, казалось, теплее и уютнее места не найти.

— В подъезде! Тащил через него елку, она не поместилась в лифт. И я тащил ее на наш этаж по лестнице.

— Ты не говорил!

— Встретил дядю Мишу там.

— Господи.

— Он был удивительно трезв и ничего еще не обоссал.

— Спасибо, что испортил уютное воспоминание.

— Я его спасу! Ты меня тогда отправила в супермаркет – докупить запасную бутылку кока-колы и, конечно, маринованных огурцов для оливье. Точнее, мы их заранее купили, но – пока резали всё днем – половину съели. Часов в десять вечера я вышел из подъезда во двор. Несколько соседей уже взрывали фейерверки: женщины стояли с бенгальскими огнями, два мальчика и отец пытались поджечь фитиль зажигалкой, но ветер задувал огонь. Я дождался, пока у них все-таки получится. Взлетевшее раз хлопнуло, и, как обычно, оказалось, что подготовка и запуск были веселее самого результата. Метель резала щеки. Я прошел двор по диагонали, мимо каруселей, кустов, где летом дети играли в «Дочки-матери». На углу двора, помнишь, стоял детский сад? В его окнах все еще горел какой-то очень теплый желтый свет. Уютный. Висели вырезанные из бумаги снежинки, гирлянды на окнах мерцали разноцветными огоньками: красные, зеленые, синие, белые. Через окно было видно, как кто-то убирал комнату после праздничных утренников, сгребал метелкой конфетти. У меня замерзли руки, хоть я и спрятал их в карманы. Я попытался согреть их дыханием. Руки пахли хвоей – от елки, которую украшали утром. На улице почти никого не было. Я поспешил к супермаркету, чтобы вернуться к вам, представляя, что мы вот-вот засядем за стол, а потом малыши улягутся, а мы проснемся, чтобы прятать подарки под елку. Что там было? Снова «Лего»? А почему ты вообще вспомнила про Новый год? Я что-то улетел куда-то.