Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 90 – Ольга ХЕ

— Аяме, — сказал он хрипло и тихо. — Ты цела?

Он шагнул к ней, один шаг, второй, и потянулся правой рукой к её лицу. Его пальцы были в крови, в его собственной крови, и они оставили красный мазок на её белом лице, поверх белил, поверх маски, поверх шести жизней осторожности, которые в этот момент не стоили ничего.

— Я успел, — сказал он тихо, не торжествуя, а с удивлением и облегчением настолько огромным, что голос дрожал, и это было впервые, впервые за все их жизни его голос дрожал. — Я успел.

Его ладонь на её щеке стала тяжелее, превратившись из ласки в опору, в последнюю точку, на которую он опирался всем весом, потому что ноги уже не держали. Колени подогнулись медленно, как в том странном безвременье, которое наступает между «ещё стою» и «уже падаю», медленно, как она сама падала шесть раз к земле, пока лепестки продолжали свой бесконечный неспешный полёт. Аяме перехватила его обеими руками, вцепилась, удержала на секунду, на две, весь его огромный вес, и опустила к корням сакуры, прислонив спиной к шершавой коре, к тому самому стволу, в который сама впивалась ногтями шесть раз, умирая.

Когда он осел, правая рука соскользнула с бока, и она увидела то, что он прятал. Ткань была не просто мокрой, она была чёрной и блестящей, и кровь шла не пятном, а потоком, густым, тёмным, стекающим вниз на мох, на белые лепестки, тёмная на белом, как в каждом из пяти кошмаров, в каждой из пяти смертей, только теперь это была не её кровь, а его.

Аяме упала на колени перед ним и прижала обе ладони к ране, сильно, до боли в запястьях. Ткань под пальцами была горячей и мокрой, и кровь шла сквозь, между пальцев, не останавливаясь, и её было много, слишком много. Шесть смертей научили её считать: считать удары сердца, глубину раны, минуты между «ещё можно» и «уже нельзя», и сейчас всё внутри неё кричало, что это «нельзя», что этот поток не остановить тряпками и повязками, что тело, из которого кровь уходит с такой скоростью, не удержишь на этом берегу никакими руками.

Идэ прибежал на её крик, увидел, и его широкое обветренное лицо изменилось мгновенно, потому что он был солдатом и видел раны чаще, чем хотел бы, и знал, как выглядит та, от которой не встают. Он протянул полосы ткани, оторванные от чего-то, и она обмотала бок торопливо и неровно, но кровь пропитала повязку мгновенно, и они оба, она и Идэ, посмотрели друг на друга, и в его глазах она прочитала то, что уже знала сама. Слёзы пришли без предупреждения, горячие, быстрые, хлынувшие по щекам раньше, чем она успела их запретить, и смешались с его кровью на её лице, и она не стала их вытирать, потому что руки были заняты единственным, что ещё имело смысл.

И тогда его глаза изменились, не Идэ, а Кацуро. Что-то сдвинулось в них, как сдвигается стрелка компаса, нашедшая наконец свой север. Генеральская сталь растворилась, военная жёсткость ушла, и за ней открылось то, чего Аяме не видела ни разу за все шесть жизней, и это было похоже на то, как открывают ставни в тёмном доме и свет заливает комнату разом, всю, до последнего угла. Его глаза наполнились чем-то огромным, древним, безбрежным, чем-то, чего не бывает в глазах человека, прожившего одну-единственную жизнь.

Мироздание отпустило свою хватку, потому что контракт исполнялся и последняя цена уплачивалась прямо сейчас, его кровью на белых лепестках. Забвение стало ненужным, потому что незачем стирать память тому, кто уходит, и в этом была самая жестокая милость из всех: вернуть ему всё, каждое воспоминание, каждый утерянный день, каждую украденную жизнь, вернуть в те минуты, которых осталось так мало, что считать их было бессмысленно.