Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 70 – Ольга ХЕ

Аяме — молчала. Слушала. Руки — на коленях — неподвижные. Спокойные (внешне).

— И — дважды смотрел в сад, — продолжал Кацуро. — Через окно. На сакуру. Не — рассеянно. Оценивающе. Как — проверял. Степень цветения.

Тишина. Тяжёлая. Между ними — понимание: тихое, страшное, неотвратимое.

— А твои люди? — спросила Аяме. — Что нашли?

Кацуро — достал свиток. Не тот — со столбцами смертей. Другой. Меньше. Свёрнутый — плотно, аккуратно. Развернул — на столике между ними.

— Придворные архивы, — сказал он. — Записи о перемещениях чиновников. Реестры гостевых домов. Протоколы Совета — кто присутствовал, когда, на каких заседаниях. И — семейные хроники Фудзивара. Не все — только те, что доступны. Мой человек работал с рассвета.

Она увидела — утром.

Не хотела. Не собиралась — смотреть. Ставни — закрыты, как все эти дни, как — с того вечера, когда Кацуро сказал «не открывай никому». Но — Хана. Верная, надёжная, непоколебимая Хана — вошла с подносом, и за ней — на секунду, на одну проклятую секунду — дверь осталась приоткрытой, и сквозняк дохнул в комнату, и ставень — дальний, плохо закреплённый, тот, который она просила починить ещё на прошлой неделе — качнулся, и — щель. Узкая. В ладонь шириной. И в этой щели — сад.

Белый.

Не — целиком. Не — полностью белый, конечно; были стволы — тёмные, корявые, мокрые от ночного дождя; была земля — бурая, покрытая прошлогодней листвой; была стена ограды — серый камень, тяжёлый, надёжный. Но — всё остальное — бело-розовое, воздушное, невесомое, ослепительное в утреннем свете. Сакура — расцвела. Полностью. Каждая ветвь — в цветах. Каждое дерево — облаком. Сад — превратился в то, чем он должен был стать: в совершенство. В — дыхание весны, остановленное на одно мгновение — самое прекрасное, самое хрупкое, за секунду до того, как лепестки начнут падать.

Аяме — замерла. Чашка — в руках — остановилась. Тело — знало раньше разума: холод. По позвоночнику. По рёбрам. По — тому месту слева, между третьим и четвёртым ребром, где пять раз входил нож. Тело — помнило. Тело — считало: полное цветение. Два-три дня — до первого опадания. В этом промежутке — каждый раз — каждый — нож.

Время вышло.

— Госпожа? — голос Ханы. Обеспокоенный. Далёкий — хотя она стояла в двух шагах. — Госпожа, вы побледнели. Вам плохо?

Аяме — поставила чашку. Медленно. Аккуратно. Руки — не дрожали (она не позволила; не — сейчас; не перед Ханой; не перед — миром, который подглядывал в щель ставня своим белым, безжалостным, прекрасным глазом). Повернулась — к служанке. Улыбнулась — той улыбкой, которую выучила за пять жизней: спокойной, мягкой, ничего не значащей. Маской — поверх маски.

— Закрой ставень, Хана. Пожалуйста. Сквозит.

Хана — закрыла. Щель — исчезла. Сад — исчез. Белизна — исчезла. Но — внутри, за рёбрами, в том месте, где жило знание — осталась. Пульсировала. Отсчитывала.

Кацуро пришёл — через час. Раньше обычного. Она поняла — по его лицу, по быстрому, контролируемому шагу, по тому, как он закрыл дверь и сразу — сразу — посмотрел на неё, проверяя, оценивая, убеждаясь: здесь, цела, жива. Он тоже видел — сад. Видел — цветение. И — понял то же, что она.

— Я знаю, — сказала Аяме. Прежде, чем он — заговорил. — Я видела.

Он — сел. Рядом. Не — напротив, как обычно, когда обсуждали стратегию. Рядом. Плечом — к её плечу. Его присутствие — тяжёлое, тёплое, якорное — не успокаивало (ничто уже не могло — успокоить), но — удерживало. На месте. В теле. В — этом — моменте.