Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 56 – Ольга ХЕ

Значит — совпадение. Похожая женщина. Другой род. Другое время. Просто — похожая.

Но — тело говорило иное. Тело — узнавало. Не — рисунок. Что-то — за ним. Что-то — в нём. В этом саду. В этих лепестках. В этой руке, тянущейся к ветви. В этом наклоне головы — её наклоне, том самом, который она делала непроизвольно, когда слушала, когда думала, когда смотрела на что-то красивое.

И тогда — вспышка.

Не — память. Не — воспоминание. Что-то — другое: короче, ярче, острее. Как молния — за закрытыми глазами. Как — ожог.

Она увидела их утром — на четвёртой неделе брака, через три дня после свитка.

Стояла у окна, в кабинете (их кабинете — она наконец привыкла, наконец осмелилась, наконец позволила себе это «их»), с чашкой чая в руках, смотрела во двор — рассеянно, не сосредоточенно, думая о другом (о свитке, спрятанном в шкатулке среди слоёв ткани; о лице — своём лице — нарисованном за семь лет до рождения; о руке на щеке и смехе, которого она не помнила), — и взгляд скользнул по саду привычным маршрутом: камни, мох, пруд, мостик, деревья —

Бутоны.

На дальней вишне — старой, раскидистой, с узловатым стволом и низкими ветвями, — бутоны. Маленькие. Плотные. Розоватые — едва, чуть, на грани видимости, но — розоватые. Набухшие. Готовые. Ждущие — тепла, света, ещё нескольких дней, — чтобы лопнуть. Раскрыться. Зацвести.

Чашка — выскользнула. Аяме — не почувствовала, как пальцы разжались, не услышала звук — керамика о дерево, чай — по полу, — не увидела: потому что мир сузился до одной точки, до одной ветви, до розоватых точек на тёмной коре, — и всё остальное перестало существовать.

Тело — отреагировало раньше разума. Тело — помнило пять смертей лучше, чем разум помнил слова и числа. Тело — знало: розовое на ветвях — значит скоро. Значит — дни, не недели. Значит — нож, и боль, и лепестки на вкус, и тьма. Тело — включило то, что включалось всегда, во всех кругах, при виде первых почек: холодный пот. Мгновенный, ледяной, заливающий спину, шею, виски. Тошнота — глубокая, утробная, не от желудка — от кишок, от нутра, от того места внутри, куда входил нож (слева, глубоко, всегда — слева). Дрожь — в руках, в коленях, в челюсти, мелкая, неконтролируемая, постыдная.

Аяме — отступила от окна. Шаг. Два. Три. Пока ветвь с бутонами не исчезла из поля зрения. Пока — стена не закрыла сад. Пока — розовое не скрылось. И — только тогда — вдох. Первый за — сколько? Секунд десять? Двадцать? Она не дышала — двадцать секунд — глядя на бутоны сакуры — и не заметила.

Четырнадцать дней, подсчитала она. Автоматически. Привычно. Как считала — в каждом круге. Бутоны — розовые, но плотные — значит, до полного цветения — десять-четырнадцать дней. При тёплой погоде — десять. При холодной — четырнадцать. Может быть — больше, если ударят заморозки. Может быть — меньше, если придёт южный ветер.

Десять-четырнадцать дней.

Она опустилась — на пол. Рядом с разлитым чаем. Села — на пятки. Положила руки — на колени. И — сжала. Пальцы — в ткань кимоно. До белых костяшек. До боли в суставах. Боль — помогала. Возвращала. Якорила — в это тело, в эту комнату, в этот момент. Не — в прошлое. Не — в сакуру. Не — в нож.

Я знала, сказала она себе. Жёстко. Трезво. Голосом, которым говорила с собой в каждом круге, голосом выживания. Я знала — что весна придёт. Знала — с первого дня. Считала — с первого дня. Готовилась. Планировала. Вышла замуж — за него — именно поэтому: чтобы быть рядом, чтобы видеть, чтобы контролировать. Это — не сюрприз. Это — расписание. Я — знала.