Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 17 – Ольга ХЕ

Она знала — что. Но спросила, потому что в этом круге дочь Тачибана ещё не должна была знать политику лучше собственного отца.

— Что случилось, отец?

Тачибана Кэндзи поднял голову. Глаза — красные, воспалённые. Не от слёз — от бессонницы, которая преследовала его последние недели. Аяме знала и об этом: долги дома росли, как сорняки после дождя, и каждую ночь отец пересчитывал цифры, которые не складывались в спасение.

— Квоты, — сказал он коротко. Потом — длиннее, потому что молчание давило, а дочь смотрела с тем тихим, серьёзным вниманием, которое он всегда ценил: — Фудзивара предложил перераспределение. Наша доля на южном тракте — единственное, что приносит стабильный доход. Была — единственное.

— Совет одобрил?

— Три голоса из пяти. Минамото воздержался. Хосокава — тоже. Но Асано поддержали Фудзивара, и вместе с голосом самих Фудзивара и... — он запнулся, и в его голосе появилась горечь: — И с нашим. Потому что я проголосовал за. Потому что Тадамаса пообещал компенсацию, которая... — пауза, — ...которой не будет. Я это знаю. Знал, когда голосовал. Но отказать ему — значит заявить о вражде, которую мы не можем себе позволить.

Аяме молчала. Слушала — и внутри, под маской дочерней тревоги, холодный, расчётливый разум раскладывал информацию по полочкам. Фудзивара давил. Методично. Последовательно. В каждом круге — одна и та же стратегия: медленное удушение дома Тачибана. Отрезать доходы. Ослабить позиции. Изолировать от потенциальных союзников. И когда дом достаточно ослабнет — поглотить. Тихо. Без крови. Без скандала.

Кроме крови — была. Каждый раз. Её кровь — под сакурой, между лопаток, на лепестках. Но эту связь Аяме ещё не видела. Не складывала: политическое давление Фудзивара — и нож в её спине. Два факта, которые она хранила в разных ящиках разума, не подозревая, что ключ к обоим — один.

— Отец, — сказала она мягко, — компенсация — какого рода?

— Обещание поддержки в Совете при следующем голосовании по вопросу наших земель в Ивасэ. Устное. Без свидетелей, кроме Тадамасы и его... — отец поморщился, — ...племянника. Рэна. Который улыбался так, будто делал нам одолжение, просто находясь в той же комнате.

Рэн. Имя скользнуло мимо Аяме — знакомое, но не значительное. Один из многочисленных Фудзивара, младшая ветвь, кузен главы клана. Она видела его при дворе — в каждом круге. Мягкое лицо, приятные манеры, талант растворяться в фоне. Из тех людей, которых замечаешь, только когда они заговаривают с тобой напрямую, — и забываешь, стоит им отвернуться.

— Тадамаса не сдержит слова, — сказала Аяме. Не спросила.

Отец посмотрел на неё — долго, с тем выражением усталого удивления, которое она видела в каждом круге примерно на этом этапе. Когда дочь начинала говорить вещи, которые девятнадцатилетняя девушка говорить не должна.

— Нет, — согласился он. — Не сдержит. Но у нас нет выбора, Аяме. Дом Тачибана... — он не закончил. Не нужно было.

Дом Тачибана умирал. Медленно, тихо, без драмы — как умирает дерево с подрубленными корнями. Ещё стоит, ещё зеленеет — но внутри уже пусто, уже сухо, уже мертво. И Фудзивара — тот, кто держит топор.

Приём у лорда Хосокава случился через четыре дня — по поводу, который Аяме не запомнила и не пыталась запомнить. День рождения чьей-то жены, или годовщина какого-то события, или просто очередной повод собрать нужных людей в нужном месте и напомнить всем, что дом Хосокава — существует, принимает, щедр.