Книга Только с тобой, страница 97 – Э. Сальвадор

Чем дольше молчу, тем больше погружаюсь в мысли о Джулианне, потому что этот свет напоминает мне о ней.

Не знаю как, но она медленно вырвалась из той коробки, в которую я ее запер в своем сознании. Теперь она захватывает меня, как маяк, освещающий жизнь и в то же время разрушающий ее.

Я пытаюсь взять под контроль мысли, потому что снова зацикливаюсь. Но уже слишком поздно. Они разбросаны так далеко и тонко, что я едва могу до них дотянуться.

Проведя пальцами по своей цепочке, откидываюсь назад и встречаю его взгляд.

— Нечего говорить. Я облажался, и сожалею, но это уже сделано. Я закончил с этой темой. Готов двигаться дальше.

— Хорошо, это нормально. Мы можем двигаться дальше, — говорит он своим мягким, терпеливым голосом.

Я шевелюсь на своем месте, когда тяжесть вновь укладывается между ребрами и сердцем.

Эта подавляющая тяжесть возвращает ко дню, когда умерла мама, но на этот раз я не чувствую боли, а что-то другое.

Выдыхая с трудом, я хватаюсь за цепочку и почти дергаю ее, чувствуя сильное беспокойство.

— Она не понимает.

— Что именно она не понимает? — Рейд укладывает свой блокнот и ручку на стол.

Я колеблюсь, но это все конфиденциально, и никто не узнает. Если не признаюсь открыто, что хочу причинить себе или кому-то другому вред, Рейд не сможет и не станет ничего говорить. А у меня нет намерений причинять себе вред, по крайней мере, сейчас.

— Я последовал твоему совету, — смеюсь, но смех выходит сухим и горьким, хотя он не указывает на это.

Он никогда не делает этого. Рейд всегда сидит на стуле напротив, смотря сочувствующим, но понимающим взглядом, в котором нет осуждения или вторжения. Только терпение, всегда терпение.

Как и Джулианна, прежде чем я все испортил.

— Я решил открыться ей. Не собирался, но послушал ваш совет, Рейд. И знаете что? Это не сработало. Я открыл рот и все испортил, как всегда.

Откидываю голову назад, не желая больше смотреть на него. Внутри бушует буря, и я на грани срыва, не желая оказаться в отделении полиции за нападение.

Клянусь, я обычно не агрессивен, но ради него сделаю исключение.

— Лэндон.

— Что? — шиплю я, почти с ненавистью.

— Ты это сделал.

Радость в его голосе заставляет меня поднять голову и нахмуриться.

— Что именно?

— Ты открылся. Не могу представить, как это было трудно, но ты справился, и я горжусь тобой.

Какое же это безумие?

Сжимая переносицу, я сдерживаю желание ударить его.

— Разве ты не слышал, как я сказал, что все испортил? Я открылся, и это обернулось против меня. Вот почему не делаю таких вещей.

Я плох в словах. Я плох в чувствах. Я плох в общении с людьми. Мои родители тому доказательство. Никто из них не хотел меня. Отец ушел, а мать спилась до смерти.

Как кто-то другой можетхотеть меня, если те, кто должны были любить меня безусловно, этого не сделали?

Он кивает, и на его лице расплывается нелепая улыбка.

— Я понимаю твою фрустрацию³¹, но также понимаю, что ты не хотел причинить вреда. Иначе не признал бы свою ошибку и не чувствовал раскаяния.

Я молчу, обдумывая его слова.

— Теперь расскажи, что ты имел в виду под «она не понимает»?

Воспоминания о той ночи терзают мою голову, и чувство вины поглощает сильнее, чем в пятницу. Но сожаление длится лишь мгновение, прежде чем его сменяет стыд и самоненависть.