Книга Истинная для двоих. Пленница желания, страница 86 – СИрения

Я не знал, сколько времени прошло. Часы, возможно. Но когда я отложил резец и сдул пыль с получившейся фигурки, у меня перехватило дыхание. Это была она. Не идеальный портрет, конечно. Черты были грубоваты, обобщены. Но в камне угадывалось ее выражение — то самое, утреннее, полное мира и доверия. Я сумел поймать не черты, а душу. Ее сущность. В неровных гранях читалась ее мягкость, в наклоне головы — ее кротость, а в общем выражении — та самая уязвимая сила, что заставляла меня, свирепого воина, чувствовать себя и защитником, и учеником.

Я стоял, глядя на свое творение, и чувствовал странную пустоту и странную полноту одновременно. Я создал что-то. Не разрушил. Создал. Это чувство было новым и пьянящим. Оно наполняло меня такой гордостью, какой не знал даже после самых громких побед на поле боя. Здесь не было поверженных врагов, но была одержана победа над самим собой — над собственной грубостью, над неверием в то, что я способен на что-то, кроме насилия.

Вечером я пришел к ней. В руке за спиной я сжимал каменную фигурку, и она жгла мне ладонь. Она сидела у окна, читала одну из книг Маэльвира. Увидев меня, улыбнулась — ту самую улыбку, что я пытался запечатлеть.

— Грем, что случилось? Ты весь в пыли.

Я молча протянул ей фигурку. Внутри все сжалось в тугой комок ожидания и страха. Что, если она не узнает себя? Что, если увидит в этом лишь грубую поделку?

Она взяла ее, и ее глаза расширились. Пальцы осторожно обвели контуры лица, вырезанного в камне. Ее прикосновение было таким же нежным, каким было мое, когда я вырезал эти черты.

— Это… это я? — прошептала она.

Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Боялся увидеть насмешку, непонимание. Но в ее глазах не было ничего, кроме изумления. И тепла. Такого теплого, такого яркого света, что ему позавидовали бы все кристаллы Илирита. Этот свет омыл меня, смывая всю пыль и усталость, все сомнения.

— Это… это так красиво, — голос ее дрогнул. — Ты сделал это для меня?

— Да, — хрипло выдохнул я. Это было все, что я мог сказать. Одно слово, в которое вложил все, что не умел выразить иначе.

Она прижала камень к груди, как самое дорогое сокровище. В ее жесте была такая искренняя нежность, что у меня заныло в груди.

— Я никогда… никто никогда не дарил мне ничего подобного. Спасибо. Это самое дорогое, что у меня есть.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку. Ее губы были мягкими, как лепестки. А камень в ее руках — тяжелым и настоящим. В этом прикосновении было больше, чем просто благодарность. В нем было признание. Признание той части меня, о существовании которой я и сам не подозревал.

В тот вечер, когда пришел Маэльвир, она показала ему фигурку. Он взял ее в свои длинные пальцы, повертел, изучил. Затем посмотрел на меня. И в его взгляде не было насмешки. Было… уважение. Признание жеста, который был понятен ему как коллекционеру прекрасного и как человеку, тоже видящему ее душу. Между нами в тот миг состоялся безмолвный диалог, понятный только нам троим.

— Искусно, — сказал он просто и отдал фигурку ей.

В этом одном слове я почувствовал все: признание моего умения, понимание порыва и принятие этого странного дара в наше общее пространство. Это было его способом сказать, что он тоже является частью этого. Что наша странная троица — это не ошибка, а новый, хрупкий и прекрасный порядок вещей.