Книга Мой развод. История болезни, страница 23 – Лера Корсика

Мы остались вдвоём.

Тишина повисла на кухне тяжелая, липкая. Я вытирала столешницу, хотя она была чистой. Просто не могла стоять на месте. Не могла смотреть на него. Не могла находиться с ним в одном пространстве.

— Ты уезжаешь? — спросил он тихо. В голосе — ни тени той вчерашней агрессии. Только усталость и какая-то тупая обреченность.

— Я уезжаю, — ответила я, не оборачиваясь. — К маме. Поживем у нее, пока я не решу вопросы с работой и квартирой.

— А я? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, нервной. — Живи здесь? Один?

— А здесь, — я повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза, — ты соберешь вещи. Все свои вещи. И съедешь. Мне неинтересно куда. Но чтобы тебя здесь не было. И чем быстрее — тем лучше. Сам понимаешь, мне с ребенком не очень удобно напрягать родителей.

Он молчал. Смотрел на меня. Губы сжались в тонкую линию, желваки заходили под кожей.

— Полина, — начал он, и в голосе прорезались первые нотки раздражения, — ты не можешь просто так взять и вышвырнуть меня из вашей жизни.

— Не могу? Очень интересно. Я так не думаю. — отрезала я. — Могу. И вышвыриваю.

— Это незаконно!

— А изменять жене два года — это законно? — я скрестила руки на груди. — Дима, не позорься. Ты прекрасно знаешь, что я имею право не пускать тебя в эту квартиру, пока мы не решим вопросы с документами. Тем более — с ребенком. Ты для меня сейчас — источник стресса. А мое состояние передается ребенку. И я не позволю тебе находиться рядом со мной. С ней тем более.

— Источник стресса? — он усмехнулся, но в глазах уже загорался нехороший огонек. — Это ты устроила сцену, ты орешь, ты меня выгоняешь, ты ребенка настраиваешь...

— Я настраиваю? — я почувствовала, как закипаю. — Я? Это ты два года трахал мою сестру, а теперь говоришь, что я ребенка я как-то не так настраиваю? Ну ну...

— Не смей при ней! — он шагнул ко мне, понизив голос до шипения. — Не смей при ней такие вещи говорить!

— Я при ней ничего не говорю, — я выдержала его взгляд. — А вот ты... ты уже сделал всё, чтобы она когда-нибудь узнала правду. И ей будет больно. Не мне. Ей. Твоей дочери.

Он отвернулся. Сжал кулаки так, что костяшки побелели. Я видела, как он пытается сдержаться — плечи напряжены, дыхание тяжелое, прерывистое. Он ходил по кухне туда-сюда, как зверь в клетке.

— Знаешь что, — он резко остановился, повернулся ко мне. Глаза горели, но голос еще держался — Знаешь что, Полина? Да, я виноват. Да, я совершил ошибку. Но ты хоть раз, хоть раз задумалась, почему это случилось?

Я молчала. Смотрела на него.

— У нас кризис, — он почти выплюнул это слово. — Кризис, который длился годами. А ты упорно делала вид, что ничего не замечаешь. Ты зарылась в своем декрете, в своем материнстве, в своих кастрюлях и пеленках. Ты перестала быть женщиной. Ты стала... функцией. Мать. Хозяйка. Но не жена.

Он говорил, и голос его становился громче, злее. А каждое слово било наотмашь.

— Я ждал. Я надеялся, что ты очнешься, что ты вспомнишь, что рядом с тобой мужчина. Но ты упорно продолжала сидеть в своих розовых очках и делать вид, что всё прекрасно. Что у нас идеальная семья, идеальный муж, идеальная жизнь. А я задыхался, Полина! Я задыхался в этом болоте!

— Ты задыхался? — тихо и горько усмехнулась я.

— Да! — он взревел. Голос сорвался, прорвался наружу всей той злостью, которую он сдерживал последние полчаса. — Да, я задыхался! А ты не замечала! Или не хотела замечать! И если ты упорно делала вид, что ничего не происходит, что всё хорошо, что у нас семья мечты — я не виноват! Это твои розовые очки! Твои гребаные иллюзии!