Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 62 – Верона Виера

Я могу, конечно, упрямо пройти мимо них, в их ряду, но, уверена – это была бы спортивная ходьба с препятствием.

Знаем, проходили.

Чувствую взгляды в спину.

Перед тем, как сесть на своё место, я проверяю стул и стол на возможные подставы, и, убедившись, что всё чисто, опускаюсь, оставив рюкзак на соседнем стуле.

Даже лампа дневного света начинает моргать и щёлкать от возникшего напряжения.

— Овца… – слышу женский протяжный голос.

Интересно, сколько она им заплатила, или что пообещала за поддержку? Ищу взглядом того, кто произнес. Это Майка – соседка Леры по парте. Майка-алкоголичка. Не знаю, почему я дала ей такое прозвище, но теперь понимаю, что не зря.

— Мее.. – повторяет она и все подхватывают, а я, сперва хочу покрутить у виска, но это жест никак не отобразит моё настоящее о них мнение. Поэтому, показав им средние пальцы на обеих руках, я отвожу взгляд, который цепляется за доску.

«Мирошина – трусливая овца!» – огромными печатными буквами обведено на несколько раз белым мелом на темно-зеленой доске. Они понимают, что я прочла по тому, как свирепеет моё лицо, и сразу раздается гогот.

Промолчать, значит согласиться, но я не терпила, и не позволю никому меня унижать. До звонка пять минут. Иванов как всегда опаздывает. Не знаю почему, но где-то в глубине души, мне хочется верить, что он сейчас ворвётся в класс и поставит Тихонову на место, заступится за меня. Мне так хочется верить, и совсем не хочется драться.

Класс заполняется и каждый, заходя, смотрит на доску, хихикает, а потом садится на место. Я дожидаюсь, когда свита Тихоновой тоже рассосется и даст доступ к ней. Звенит первый звонок, и пока учитель не вошёл в класс, я вскакиваю, и как долбанный ниндзя, перепрыгивая через подножки и опираясь о парты, добираюсь до мисс Единорог. Я хватаю её сиреневый кардиган со стула и несусь к доске. Гул возрастает, как на кулачных боях! Все ждут битвы, крови, а я, с несвойственным мне остервенением, стираю кофтой надписи на доске. Только не успеваю стереть последнее слово.

— Это дорогая кофта, ты, овца! – визжит Тихонова.

В глазах мутнеет от боли, когда она хватает меня за волосы и тянет назад – хочет вырвать и их, и из рук свою кофту. Я тоже не остаюсь в долгу. Терпя боль, я уворачиваюсь, не даю ей дотянуться и как только оказываюсь к ней лицом, скалюсь, как волчица, а затем, сжав крепко вторую руку в кулак – со всей дури, как в детстве, бью Тихонову в нос. Макияж панды ей обеспечен!

Вскрикнув, Тихонова отскакивает от меня к доске. Округляя до невозможности глаза, она прикрывает нос ладонями, которые мгновенно наполняются кровью и та сочится сквозь желобки запястий, капает ей на белую блузку, на пол. В классе наступает мёртвая тишина. А Тихонова, вместо того, чтобы бежать в туалет, стоит и смотрит взглядом, полным ярости и ненависти.

Моё тело от злости вибрирует и холодеет, будто я не дралась только что, а просидела в морозилке. Воздуха не хватает, и я вдыхаю его ноздрями, как в последний раз. Не зная, куда ещё выместить свою злость, я, зарычав, бросаю в Тихонову кофту, как раз в том момент, как в классе появляется учитель физики.

Валерий Павлович, мужчина за шестьдесят и всегда пахнущий папиросами, остолбенев, оглядывает притихших учеников, а потом резко смотрит на нас обеих: на побледневшую в крови Тихонову и разъяренную меня.