Книга Без права на ошибку. Том 2, страница 86 – Рене Эсель

— Он занимается? — Лазарев придирчиво разглядывает новый рисунок.

Его взгляд цепляется за каждую деталь. Бровь сведены, а губы плотно сжаты, несмотря на выступающие на щеках ямочки. Потому что это особенный рисунок.

Сегодня я принесла Лазареву бумагу. Попросила Кирюшу нарисовать папу, когда мы с Олегом поехали к Ане. Помогать упаковывать вещи. Она нашла какой-то очень крутой денежный проект и теперь переехала в съемную квартиру.

Что оказалось крайне прекрасным моментом для меня с Олегом в связи с нашими напряженными отношениями.

Хотя последние две недели прошли достаточно тихо, меня не покидало чувство приближающегося грома. Похожий на грозовое облако Олег рисковал взорваться в любой момент. Может быть поэтому я отказалась от оффлайн проектов в пользу удаленных и значительно разгрузила свой график.

И именно из-за этого, узнав о переезде, чуть ли не вытолкала его из дома к Ане. Если с его дурной головой кто-то и мог помочь разобраться, то только боевая подруга. Я специально отправила их вниз одних с вещами, ну и решила убить двух зайцев сразу.

Кирюша не долго сопротивлялся, хоть и строил серьезную мордочку, подобно своему отцу сейчас. Воспользовавшись суматохой, он принялся за дело, а после сразу протянул мне бережно сложенный лист.

«Фкажи, фто я его жду».

— Сейчас нет, — пожимаю плечами, на автомате перебирая отросшие пряди на затылке Лазарева.

— Нужно, — кивает мыслям, разглаживая теплую пастель по белоснежной странице. — Видишь, какие штрихи? Уверенные, четкие, без нажима. Ему всего четыре, а рука уже набита. Никаких рваных полос или грязи. Материал выбрал сложный, но не наляпал нигде. У Кирюши талант.

— Вот сам с ним и будешь заниматься.

— Меня не достаточно, — грустно улыбается, растирая между пальцев налипший желтый пигмент, и откладывает рисунок в сторону. — Я же самоучка. Сам половины не знаю.

— Все ты знаешь, мажорчик, не прибедняйся, — шутливо толкаю в плечо. — Помню, в садике еще мозг весь выносил своими кипами с вырезками из журналов. Ты читать по-моему тогда научился раньше всех только для того, чтобы живопись изучать.

— Ну тогда меня мама учила…

— А Кирюшу научит папа.

Тянусь забрать расправленный в стороне лист, но Лазарев не дает. Перехватывает руку и нервно сжимает. Я дергаюсь от непривычного резкого движения и кошусь на лежащую рядом тревожную кнопку. Пальцы сковывают сильнее, и мой взгляд в панике пересекается с его. Замираю.

Аквамариновые омуты, ясные, как-никогда, наполнены неподдельным страхом. Он морщится, но не отводит взгляд, а я с облегчением выдыхаю.

— Ты думаешь, я справлюсь? — шепчет Лазарев.

Если бы ты знал, как сейчас похож на собственного сына.

Замерший, нерешительный. Перед чем-то желанным, но таким пугающе неизвестным. Уязвимый, но при этом сильный, как никогда.

— Я не знаю, как быть хорошим отцом, — нервно улыбается, пока я успокаивающе глажу трясущиеся пальцы. — Понятия не имею, как выглядят здоровые родительские отношения. Я же искалечу ему психику. Если уже не искалечил.

Он отпускает мою руку. Трет лоб до красноты. Чешет щеки. Движения хаотичные и нервные. Его страх очень знаком.

Поэтому я хватаю его лицо и заставляю смотреть на меня.

— Лазарев. Ты не станешь таким, как твой отец. Никогда, слышишь меня? — вбиваю каждое слово в аквамариновые радужки. — Я вообще сомневаюсь, что он твой отец. Вы совершенно разные. Он — ублюдок, которых земля носить не должна.