Книга Папа быстрого реагирования, страница 80 – Ника Оболенская, Мария Птахова

— Что я слышу? — Тонкие брови Храмовой взлетают вверх. — Это попытка обесценить работу коллеги?

Она произносит это достаточно громко, чтобы окружающие услышали и обратили на нас внимание. Слышу пару тихих смешков.

— Ну что ты, — отвечаю ей в тон. — Всего лишь дружеский совет. Кстати, отпадные ногти, удобно с такой длиной в носу ковырять?

Смешки рядом становятся громче. Кто-то даже уточняет у Храмовой, как она справляется в туалете.

— Хорошо смеется тот, кто смеется последний, — отбривает она и, скривив губы, отворачивается от меня.

Я наконец замечаю в первых рядах русую косу Галки Тополевой и потихоньку пробираюсь к ней.

— Ну где тебя носит? — выговаривает сердито мне. — Я уже троих с этого места сгоняла.

— Спасибо, Галь, ты настоящий друг.

Я немного задержалась у Егорушки, наблюдая через стекло, как его кормят.

И пока мой мальчик жадно причмокивал богатую витаминами смесь, я выстраивала в голове, наверное, самый сложный диалог в своей жизни.

«Тимур, я хочу усыновить малыша».

Так он начинался. А вот продолжить ни в какую не получалось.

Потому что эфир заполонили вопросы, ответов на которые у меня просто нет.

А если он не захочет мне помогать? Что тогда?

А если он не думал на мне жениться? Что тогда?

А если Егорку после выписки определят в Дом малютки, и кто-то успеет усыновить его раньше меня? Что тогда?

Я не знаю.

Моя решимость тает, стоит мне только представить, как меняется выражение лица Тимура по мере моего монолога.

Мне кажется, такие вещи не предлагают, переехав в дом мужчины неделю назад.

— Так че там Храмова? — Галка отвлекает меня от тяжких дум. — Опять залупается?

— Да фиг с ней, — отмахиваюсь, наблюдая, как в зал стремительно заходит главврач.

Хотя про нашего Романа Петровича уместнее сказать «закатывается». Круглый, с румяными щеками и окладистой бородкой Котов производит обманчивое впечатление этакого добродушного дядюшки, который даст тебе конфетку и расскажет сказку на ночь.

На деле же Котов — педантичен до зубовного скрежета. И до горьких слез принципиален.

Уверена, у него где-то в столе спрятаны пузырек горючих слез и жестяная банка с зубами тех, кто попытался разгрызть этот крепкий орешек.

— Доброе утро, коллеги, — бодро начинает он, сложив руки на объемном животе.

Все разговоры, как по команде, стихают.

— Начнем с немного печальной новости, — рокочет главврач и, приложив руку к груди обращается к старшей медсестре. — Сегодня дорогая моя Анна Никифоровна огорчила меня желанием сажать на даче огурцы и помидоры…

По залу разносится тихий шелест. Мы с Галкой недоуменно переглядываемся.

— Ну будет вам, Роман Петрович! — хохтонув, отмахивается наша старшая по блоку. — Чай не девчонка уже. Старая стала. Внуков-то уж пятеро, а няньчить некому…

— Не наговаривайте, дорогая. — Грозит ей пальцем главврач. — Вашей энергии позавидуют многие из нас.

— Мегера что, на пенсию собралась? — где-то за спиной раздается громкий шепот, и Роман Петрович бросает на болтуна предостерегающий взгляд.

Да, у Анны Никифоровны не забалуешь. Но и содержала она отделение всегда в чистоте и порядке. И спуску никому не давала.

Откашлявшись, главный продолжает уже без улыбки:

— В связи с уходом Анны Никифоровны на должность старшей медсестры назначается…

Я задерживаю дыхание, потому что точно знаю, кто из среднего персонала заслуживает это место.