Книга За секунду до любви, страница 268 – Вирсавия Вайс

Тишина.

Глухая, пыльная, застоявшаяся тишина пустой квартиры. Я вдохнула запах — холод и пустота. Ничего от него. Ни запаха его кожи, ни лёгкого шлейфа табака. Ничего.

— Пожалуйста… — эхо моего шёпота затерялось в этом безмолвии.

Я вошла осторожно, будто боялась разбудить призраков этой квартиры. Я знала, они здесь. В нашем счастливом смехе и стонах, в наших криках, ссорах и примирениях, они тут прячутся по углам и ждут того мгновенья, когда снова наполнят эту квартиру. Пол в прихожей был чистым, даже слишком. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в неплотно задернутых шторах гостиной, поймал миллиарды пылинок, танцующих в воздухе. Они были единственным движением в этой застывшей реальности.

— Стёфания Альбертовна, — с гулким эхом голос шофёра пронёсся по коридорам, заставляя меня вздрогнуть, схватиться за косяк. Я стояла в дверях кухни, оглядывая её болезненно-стерильную чистоту.

— Ставьте всё в прихожей, пожалуйста, — мой голос прозвучал громко и неуместно в этой тишине. Водитель за моей спиной молча принялся выгружать сумки и чемоданы в прихожую, образуя небольшой завал. А я… Я так и стояла, ухватившись одной рукой за косяк, а другой сжимая до боли ручку переноски, где Машка, наконец, уснула, укачанная дорогой.

«Я дома», — попыталась убедить себя. Но ощущения дома не было. Было ощущение музея. Или склепа. Склепа нашего короткого, яркого и так трагически оборвавшегося романа.

— У бурных чувств неистовый конец… — прошептала я, закусывая губу.

Водитель закончил, положил ключи от «Тахо» на узкую консоль у зеркала.

— Всё, Стэфания Альбертовна. Позвоните, если что. Альберт Францевич приказал дежурить внизу, на парковке, первое время.

— Спасибо, — кивнула она, не оборачиваясь.

Дверь закрылась. Я осталась одна. Совершенно одна в этой клетке на седьмом этаже, где каждый сантиметр напоминал о нём.

Скинув обувь, босиком, осторожно, как по минному полю, я пошла по квартире.

Гостиная. Диван, на котором мы развалившись смотрели старый фильм, и он уснул, положив голову мне на колени. Теперь на нём лежал белый чехол. Стол — чистый, сияющий стеклянной столешницей. Ни одной бумажки, ни чашки. Только слой пыли. Проведя по нему рукой, вздохнула, разворачиваясь, выходя в коридор.

Я снова вернулась на кухню, гулкую, холодную, пустую. Холодильник гудел вхолостую. Открыв его, вздохнула — пусто. Даже лоток для льда был сухим. И даже в морозилке пустота. Лёд слегка похрустывал. Появилось стойкое ощущение, что квартиру подготовили на продажу. Нет, нет, нет…

Я открывала шкафчики. Один за другим. Ничего! Пустота. Эта грёбаная пустота. Ни банки с его любимым кофе, ни упаковки с сахаром-рафинадом, ни… Даже соли!

Закрыв последний шкафчик, прислонилась лбом к деревянному фасаду. По спине пробежала дрожь. Он не просто уехал. Он исчез. Стер себя из этого пространства с такой тщательностью, что было понятно. Он не собирается сюда возвращаться.

Спальня.

Дверь была приоткрыта. Я толкнула её, и сердце упало.

Большая кровать, на которой мы провели так мало, но таких жарких ночей, была застелена новым, идеально выглаженным бельём безликого, холодного серого цвета. По армейски заправленное одеяло, ни единой складочки или залома. Подушки — так же идеально прямые, лежащие, словно их укладывали по линеечке, как в отеле. В комнате такая идеальная чистота, что дурно делалось. Ни его футболки на спинке стула, ни моих заколок на тумбочке. Тумбочки… Я подошла, открыла ящик. Пусто. Как и в шкафу, в его половине, где сиротливо висело всего лишь несколько вешалок. И всё.