Книга За секунду до любви, страница 242 – Вирсавия Вайс

Надо, мать твою!

Июльское марево ударило в лицо тёплой влажной тряпкой. Оно не обволакивало — оно давило. Каждый вдох был борьбой. Воздух отказывался проникать в лёгкие, застревая где-то в горле комом. Я стоял на бетонке, глотая эту жидкую жару, и чувствовал, как под камуфляжем проступает холодный пот. Не от духоты. От того, что внутри. От леденящей, воющей безысходности.

Семь месяцев. Двести четырнадцать дней. Каждый — одно и то же. Одно и то же утро, начинающееся с того, что рука нащупывает пустоту на другой стороне кровати. Одно и то же солнце, которое светит, как будто ничего и не произошло. Одна и та же невыносимая тишина в голове, которую не заглушить ни рёвом двигателей, ни командами, ни даже собственными криками во сне.

Я запрокинул голову. Над военным аэродромом, залитым тусклым светом прожекторов, небо было чёрным бархатом, усеянным холодными, безразличными точками. Июль. Звёзды.

Июль.

Год назад.

Сознание, словно предатель, тут же выхватило из небытия тот самый мрачный подъезд, залитый светом тусклой лампы, пахнущий мочой, пылью и кислотой несвежего алкогольного амбре. И её. Маленькую, злющую фурию, отчитывающую двух здоровенных амбалов, с глазами, в которых бушевала целая вселенная. Она смотрела на нас, как на дерьмо под армейскими говнодавами, и аж подпрыгивала от ярости. Как она верещала, когда Факир перекинул её через плечо, хлопая по крепким ягодичкам, какими отборными матами нас крыла. Я криво усмехнулся.

Кто бы знал...

Фраза застряла в горле битым стеклом. Кто бы знал, что эта взъерошенная, плюющая ядом стерва станет для меня... всем. Воздухом. Смыслом. Болью. Что её улыбка будет согревать сильнее любого солнца, а её молчание — вымораживать душу. Что её тело станет для меня алтарём, моим раем и моим адом. Что её смех, её ругательства, даже её ненависть станут самым дорогим, что у меня когда-либо было.

А потом — станут пеплом. Искрой в ночи. Тенью, которая каждую ночь приходит ко мне в снах и каждое утро уходит, оставляя после себя лишь ледяную, тоскливую пустоту.

Я опустил голову, стиснув зубы так, что челюсти заныли. Год. Всего год. От того подъезда — до геройской звёздочки на груди и могилы с закрытым гробом. Какой идиотский, жестокий фарс.

В груди, под шрамом, который всё ещё болел при смене погоды и при каждом воспоминании, заныло тупой, старой болью. Не физической. Хуже. Это ныло то место, где когда-то билось что-то живое. Теперь там была только выжженная воронка, заполненная пеплом «если бы» и «почему».

Мне нужно было к ней. На кладбище. Я обещал себе. Семь месяцев я бежал, прятался в командировках, в работе, в чужих странах, где никто не знал её имени. Но долги нужно отдавать. И долг перед ней — самый страшный из всех.

Я сделал шаг по раскалённому бетону. Ещё один. Каждый шаг отдавался эхом в той самой пустоте внутри. Я шёл не по лётному полю. Я шёл обратно по тому году. От звёздного неба — обратно в тот вонючий подъезд. От могилы — обратно к её первой улыбке, которую она подарила мне нехотя, сквозь зубы. От пепла — обратно к живому теплу её кожи.

И понимал, что это путь в никуда. Потому что назад вернуться нельзя. Можно только идти вперёд. С этим грузом. С этой дырой в груди. С её именем, выжженным на самой душе тем самым раскалённым железом.