Книга Цветы для ведьмы, страница 73 – Фиона Моран

Выбор.

Жертва на поляне не дала обещанных всходов. Жизнь пришла гнилой, истекая мутной сукровицей. Черная плесень пожрала посевы прямо в зерне, едва они коснулись отравленной почвы.

Низко опустив голову, он шел, пряча нос в воротник, покрытый ледяной коркой от замерзшего дыхания. Он осматривал пустые дворы, ведя в уме скорбный счет, не имеющий ни начала, ни конца.

У перекошенных ворот, с которых давно сорвало одну створку ветром, намело сугроб. Его никто не убирал уже недели две и не уберет никогда — хозяйка, вздорная и шумная баба, державшая в кулаке всю семью, угасла от кровавого кашля еще по первому снегу. Сгорела за три дня, и ее крики слышал каждый дом. Но никто не пришел. Даже память о запахе ее вкуснейшей выпечки не дала сил, чтобы по-людски проститься.

Он прошел мимо, стараясь не дышать в сторону дома, потому что знал: тела больше не носят на жальник, где земля промерзла на сажень.

Теперь мертвецов просто заворачивают в то, на чем они испустили дух — в рваные дерюги или пропотевшие одеяла — и складывают за оврагом, присыпая снегом да известью, чтобы похоронить потом по-человечески. Люди жили слабой надеждой на весеннюю оттепель, забывая, что талая вода не смоет проклятия, а лишь обнажит рану. И раной этой будет мертвечина, что гнилью осядет на землю.

Впереди, у колодца с переломленной ласточкой, что торчала в небо, стояла женщина. Воду оттуда не брали — она отдавала тиной и мертвечиной, но женщина, укутанная в грязные платки так, что видны были только глаза, все равно пришла. Тащила за собой сани, грубо сколоченные из кривых заборных досок, наваливаясь всем своим худым телом на толстую веревку, чтобы сдвинуть их с места. Веревка глубоко врезалась ей в плечо, сминая старую ткань тулупа, но женщина даже не морщилась от боли.

Она не повернула головы на громкий хруст снега. Женщина волокла за собой привязанный сверток, в очертаниях которого угадывалось человеческое тело. Порыв ветра приподнял край одеяла на санях. Наружу вывалилась крошечная рука, посиневшая от холода и сжатая в кулак.

Он быстро отвернулся. Желудок свело, к горлу подступила кислая слюна, а в груди вспыхнула такая горячая ярость, от которой стало даже больно дышать.

Путь его лежал дальше, мимо сараев, где когда-то мычали сытые коровы, храпели в тепле лошади и кукарекали по утрам петухи. Мимо пустых амбаров с распахнутыми настежь воротами, из которых в Нижнем еще осенью выгребли всю прогнившую рожь.

Впереди сердито проступила кузня — единственное место, откуда доносился хоть какой-то привычный уху звук: слабый, неуверенный звон молотка по наковальне.

Он остановился у ворот. Внутри еще тлели остатки угля. У наковальни стоял сгорбленный мужчина, угрюмый и нелюдимый.

Ярек.

Руки работали сами. Молот поднимался и падал, поднимался и падал. Вновь и вновь, без надежды на искру. Ярек давно перестал проверять ровно ли ложится удар, потому что стоило ему остановиться хоть минуту, как в тишину тут же вползали крики снаружи.

Удар.

Пауза.

Удар.

На стене, где всегда висел лучший инструмент, теперь сиротливо болтался огромный кожаный фартук, слишком широкий в плечах для нынешнего хозяина. Фартук отца. Старик так и не проснулся одним морозным утром неделю назад, перестав дышать во сне.

Ярек остался один.