Книга Цветы для ведьмы, страница 118 – Фиона Моран

Вчера на мою поляну заглядывала Таиша — весной уже будет рожать. Твой брат станет отцом, Ян. В избе пахло сушеной мятой и нагретым деревом. Таиша уселась на лавку, тяжело перевела дух, положив ладони на огромный живот, и весело подмигнула мне:

— Ну-ка, Герда, садись рядом. Хватит тебе со своими склянками возиться, дело есть. Будем песню учить, чтоб малыш у меня в люльке засыпал, а не колобродил до полуночи, как его отец.

Я несмело присела на край лавки, пряча руки в складках платья, которое мне сшила Таиша. Мы сидели, пока она ласково напевала своему округлившемуся животу, а я, неумело складывая губы, пыталась повторить за ней эти непривычные, мягкие звуки. Получалось ужасно неуклюже, голос срывался на хрип, но Таиша лишь тихонько смеялась.

— Да не тяни ты так, Герда! — сквозь смех поправляла она меня. — Это же колыбельная, а не заговор. Помягче голосом, вот так: «Баю-бай...» Ну, пробуй.

Я попробовала снова. Получилось чуть лучше. Она протянула руку и ласково погладила меня по растрепанной голове.

— Ты умница, Герда, умница-разумница.

Я замерла, не зная, куда деться от этого прикосновения. Не знаю, зачем мне эти песни и кому я буду их петь. Но одно знаю точно — ты бы долго и искренне смеялся, услышав, как я пытаюсь.

Порой мне до хрипоты чудится твое присутствие в этих стенах. Острое ощущение, будто ты стоишь прямо за спиной и внимательно смотришь, как я режу ножом хлеб или пытаюсь неумелыми пальцами заштопать прорехи на рубахах твоих друзей. Обернуться в такие минуты хочется до крика, до темноты в глазах, но я упорно не смею этого делать. Слишком сильно боюсь. Вдруг я обернусь и опять увижу лишь пустоту и пылинки, кружащиеся в луче солнца?

Я все еще остаюсь ведьмой для твоих людей. Только теперь я варю пахучие отвары от застарелого грудного кашля. Дед, который самый первый вышел на раздаче еды теперь кашляет гораздо меньше, его дыхание по ночам стало чистым. А вчера вечером на поляну пришла чужая баба с багровой опухшей ногой — тихо сказала, что ее послала ко мне соседка. Я уже открыла рот, чтобы привычно ответить, что я не помогаю здешним, что я чужая, но женщина вдруг бессильно заплакала прямо на моем пороге, размазывая слезы по грязным щекам.

— Помоги, милая... — запричитала она, хватая меня за край шали. — Мочи нет терпеть, всю ночь выла. Сказали, ты отхаживаешь, не откажи ради Леса...

Мне стало так по-человечески жаль ее, что я заткнула свою гордость, молча впустила ее в дом, усадила к огню.

— Ложись на лавку, — буркнула я, доставая притирки. — Сейчас больно будет, терпи.

И она терпела, только зубами скрипела, пока я втирала мазь. Помогла.

Сейчас я сижу прямо на сырой земле, совершенно не страшась испачкать свое платье. Передо мной, в паре шагов, горит тепло.

Алые цветы.

Вокруг них и дальше, за чертой прежней поляны, с самого утра кипит шумная жизнь: звонко стучат тяжелые топоры, со скрежетом ходят длинные пилы, перекликаются мужские голоса. Люди — сильные, здоровые, с ярким румянцем на обветренных щеках — споро расчищают валежник, копают рвы, строят новые светлые избушки. Даже петухов вырезали и красным закрасили. Прямо здесь, совсем рядом со мной. Яридин растет на глазах, она больше не прячется в страхе.

Ольдрик всерьез собирается ставить большую корчму здесь, на краю поляны. Ходит с саженью, размечает углы и громко спорит с плотниками.