Книга Инкуб на сессию, страница 32 – Аника Ледес

— В воскресенье вечером? — простонала я.

— Вы сами сказали: завтра понедельник, — напомнил он. Риэль раскрыл мою тетрадь по истории искусств и подвинул ко мне.

— Начнем с венского сецессиона, — сказал он. — Йозеф Хоффман, Густав Климт, Коломан Мозер. Запомните эти три имени.

Я тупо уставилась в тетрадь. Имена плыли перед глазами, смешиваясь с остатками похмелья и паникой.

— Риэль, — сказала я жалобно, — у меня в голове вообще ничего не помещается. Там сейчас только одна мысль: «меня отчислят». Она занимает всё пространство.

Он замер. Посмотрел на меня с тем своим выражением — смесь беспокойства и желания помочь любой ценой.

— Есть одна техника, — сказал он неуверенно. — Называется «фасилитация когнитивных процессов». Это разрешено Гильдией, я могу... ну, немного помочь вашему мозгу работать быстрее. Ненадолго. Если хотите.

— Это больно?

— Нет. Просто... как будто кто-то включил свет в тёмной комнате.

Я подумала секунду. Хуже уже не будет.

— Давай.

Он подошёл ближе, закрыл глаза и сосредоточенно нахмурился. Я почувствовала лёгкое тепло в висках — приятное, почти невесомое. Как будто кто-то осторожно погладил изнутри.

А потом... я вдруг поняла, что все имена, которые он называл, аккуратно разложились у меня в голове по полочкам. Климт — золотой период, Венская сецессион, «Поцелуй». Хоффман — архитектура, Сакре-Кёр? Нет, это другое. Хоффман — это... стоп, я помню!

— Ого, — выдохнула я. — Это что, магия?

— Это просто помощь мозгу работать эффективнее, — скромно сказал Риэль, но его хвост довольно подрагивал. — Теперь пробуйте сами. Назовите трёх главных представителей.

— Йозеф Хоффман, Густав Климт, Коломан Мозер, — выпалила я без запинки.

— И годы жизни Климта?

— 1862–1918.

— И где находится его самое известное произведение?

— В Вене, в Галерее Бельведер.

Риэль просиял. Так, будто это он сам только что сдал экзамен.

— Работает, — сказал он с гордостью. — Но предупреждаю: если переборщить, будет болеть голова. И действует недолго, так что придётся всё равно учить по-настоящему. Но для первого раза...

— Это просто волшебно, — перебила я, срываясь на фальцет. — В прямом смысле. Давай ещё!

Он покачал головой.

— Нельзя. У вас завтра важный день. Голова должна быть ясной, а не перегруженной. Лучше продолжим обычным способом. Я буду спрашивать, вы отвечать. Идёт?

Я вздохнула, но кивнула. Тепло в висках уже угасло, но чувство, что я хоть что-то помню, осталось.

— Ладно, — сказала я, открывая тетрадь. — Погнали. Венский сецессион. Кто ещё, кроме этих троих?

— Отто Вагнер, — подсказал Риэль. — Его книга «Современная архитектура» стала манифестом движения. И Йозеф Мария Ольбрих — он построил выставочный павильон Сецессиона в Вене. Тот самый, с золотым куполом...

Я слушала, записывала, и впервые за долгое время в голове не было паники. Только факты, даты, имена. И тихое, уютное присутствие Риэля рядом.

Утро понедельника началось с того, что моя кухня сошла с ума.

Я стояла в дверях с чашкой недопитого кофе в руке и наблюдала, как грязная тарелка, оставшаяся с пятницы, с громким плеском выпрыгнула из раковины, зависла в воздухе на секунду, а затем с остервенением бросилась под струю воды, расплескивая мыльную пену во все стороны. За ней последовала кружка. Потом вилка. Потом сковородка, которую я забыла отмыть после неудачной попытки пожарить яичницу.