Книга У Червленого яра, страница 18 – Татьяна Луковская

— Потому что ему первому на ум мысль взбрела — за княжича муромского тебя отдать. Как ж теперь отказаться? Гордыня. Весь в Олега покойного.

Марфа улыбнулась.

— Так то он про тебя давеча сказывал.

— Вот-вот, в своем глазу бревна не замечает. Да ты ешь, ешь, чего сидишь?

Марфа отломила край каравая. Услада видела, что напряженность между братом и сестрой не спадала, и хозяйка ждет в любой момент перемены настроения князя Переяславского, тем более что от Глеба крепко пахло хмельным.

— А что ж не спросишь, кого тебе приглядел? — расплылся в хитрой улыбке Глеб.

— А чем же муромские не такие? — как не боялась Марфа Глеба, а все ж не тот, что ждал брат, вопрос слетел с губ.

Глеб сокрушенно покачал головой, глядя на сестру как на неразумное дитя.

— Где тот Муром глухой, а где стольный Смоленск. Смекаешь, сестрица?

— Нет, — призналась Марфа, хлопая ресницами.

— Думаешь, зачем я жену к родителям отправил? — подмигнул Глеб.

— Повидаться.

— Сговориться, да про нашу разумницу Марфушу младшему их Михалке порассказать. Ежели со смолянами породнимся крепче, экая помощь нам будет, да семейку братцев двоюродных, Игоревичей этих, за пояс заткнем. Смоленск, это тебе не худородный Муром, бери выше, — Глеб плеснул в кружку Марфе и протянул, — пей.

Марфа послушно хлебнула, скривилась, быстро запихивая в рот кусок хлеба. Глеб задорно расхохотался.

— Вот теперь понимаешь, почему я нынче разозлился, когда тебя увидел? Ежели тебя здесь муромские увидят, значит сговор — то дело решенное, назад уж не отопрешься, а станешь отпираться, так обидишь. А Изяслав того понять не хочет. А ты подумай, какие выгоды нам этот союз сулит, поднимемся так, что даже суздальских на место сможем поставить, — глаза у Глеба заблестели. — А и не зазорно, что Михалко — молодший сынок, глядишь, и до него черед дойдет на столе Смоленском посидеть. Княгиней Смоленской будешь, смекаешь?

— Смекаю, — промямлила Марфа.

— То-то же. А Епифания сказывала, что братец у нее пригожий, девки шеи ломают во след, а муромского я видал — тощий да смурной, слова из него не вытянешь, не для нашей голубушки.

— Но Изяслав… — все же робко начала Марфа.

— А Изяслав уже передумал, я ему, как чуть успокоились да из братины хлебнули, все объяснил, да он и не против. Ершится, конечно, для виду, да не беда, отойдет. Так что сбирайся, душа моя, и поезжай-ка домой, и чем скорее, тем лучше. Неровен час встретитесь здесь с женишком этим, нескладным.

Глеб поднялся с лавки.

— Хорошо, я поутру Изяславу скажусь и выеду вон, — согласно кивнула Марфа, тоже поднимаясь.

— Какое «поутру скажусь», Марфуша? — нахмурился Глеб. — С первым лучом солнышка следует уж ехать, а лучше еще затемно. Чуть подремлешь, кони отдохнут, да выезжайте из Исад. По прямой дороге да при воях крепких — бояться нечего, а к полудню уж до Рязани доберетесь, там передохнешь и дальше к Пронску. Сбирайся.

— Мне все ж надобно Изяславу сказаться, — замотала головой Марфа, — не добро так-то, не сказавшись.

— Да кому ты там чего говорить собралась, коли я уходил, а он хмельным уж под лавкой валялся, да вои его поднимали? Я сам ему по утру скажу, как проспится. Поезжай.

— Он обидится, я лучше сама, — чуть отступила Марфа.

— Ох, как же с вами всеми тяжко-то! — задрав голову, куда-то в воздух проговорил Глеб. — Ну, давай к Изяславу сейчас пошлем, скажем, что ты передумала да домой собираешься. Пусть его растолкают да весть передадут, а мы подождем. Ежели ты сама решишь, так он уж отпираться не станет. Да Изяслав в душе еще и обрадуется. Говорю же, я ему то весь вечер растолковывал, не мог же он своей выгоды не понять!