Книга У Червленого яра, страница 120 – Татьяна Луковская

И снова этот безумный горящий взгляд, не сулящий ничего доброго. Бежать? Куда, с двумя малыми детьми? Кто-то дернул Марфу за поневу, это Яким протягивал ей топор, оставленный Миронегом на всякий случай. Марфа отдала Якиму притихшую Елену и сжала топорище. Глеб рассмеялся сухим безжалостным смехом. «Надо говорить. Надо с ним говорить».

— Где гриди твои? — осторожно спросила Марфа, задвигая за себя Якима.

— А кто ж их знает? Бросили меня все, — равнодушно пожал плечами Глеб. — А ты предала, ты хуже их.

Острая иголка страха пронзила сердце. Глеб считал этот отчаянный страх и довольно расхохотался. С трудом Марфе удалось взять себя в руки.

— Ты с половцами был, они где ж?

— А где Константин? — подпрыгнул Глеб. — Глотки братцам-то с удовольствием резал, а теперь я один у него виноват, а он, вроде как, в стороне. Все от меня отбежали, извергли меня…

— И тебя? — невольно сорвалось с губ Марфы.

— И тебя. Ты этому Ингварю стол рязанский, а он тебе чего? Сладко ли иудиной дочкой быть, брата предавшей, а?

— Не я, а ты нас предал! — перестала бояться Марфа. — Изяслава почто сгубил? Брата своего! Он же ссориться с тобой не хотел, в мире жить желал!

— За то и убил, — с ледяным спокойствием ответил Глеб. — Нельзя, Марфуша, нам в мире жить, кто сильнее — тот и свят. Да где тебе, скудоумной головушке, то понять.

— Покайся, Глебушка, покайся. Бог милостив, он простит, — попыталась достучаться до прежнего брата Елена.

— Нет, такое простить нельзя, не прощается такое… — Глеб оборвал сам себя, вынимая меч. — Марфуша, он на небе, к чему его жалеть. Меня пожалеть надобно, мне худо, — сделал он к ней шаг.

Марфа отступила. «Убьет. Миронег не успеет. Ежели жив… Жив, лес — его удел, куда тем гридям Глебовым, коли они вообще есть».

— Конь твой где? — опять спросила она невпопад.

— У Савалы пасется. Вот сейчас удачу себе верну, и можно поганых догонять. Бросили меня поганые, я им говорю — стоять еще под стенами надобно, дожмем, а им, вишь, степь подавай, больно долго Рязань осаждаем. Бросили меня псы смердящие.

Голос Глеба перешел в бормотание. Взгляд совсем стал безумным. Он снова пошел на Марфу.

— Глебушка, очнись, покайся. Бог простит. Апостол Павел ведь тоже Савлом был, грешником, но покаялся, к Богу обратился. Глебушка, покайся, — Марфа шептала, но топор сжимала все крепче, за своих детей и жизнь она собиралась биться до последнего.

— А мне покаяния не надобно. Сгинешь, ведьма, удача ко мне вернется, тогда и каяться стану. Крепко буду каяться, монастырь заложу, церковь белокаменную. За помин твоей души чернецов молиться заставлю. И денно и нощно будут, за то не тревожься…

Тощий, но жилистый, крепкий, Глеб беспощадной волной надвигался все ближе и ближе. За ним колыхал ветвями багряный лес, такой яркий, нарядный, светлый. Лес был таким спокойным, умиротворяющим, что все происходящее казалось мороком, надо только развести руками серый туман беды.

— Мироша!!! — отчаянно закричала Марфа в этот слепящий багрянец.

Глеб оглянулся и замер, словно что-то увидел. Марфа размахнулась, но не смога ударить первой. Не смогла! Но ведь это последняя возможность. Последняя! А рука не поднимается.

А Глеб все стоял и стоял, склонив голову на бок.

— Марфа, ты его видишь? — повернул он к сестре бледное лицо.