Онлайн книга «Леди северного сияния»
|
Ты вчера после девяти кого-нибудь на склад пускал? — Только поставщика. И Артёма. — Артём из мясного? — Ага. Лада кивнула. Артём ей не нравился. Не потому что был грубым. Грубость она хотя бы уважала за честность формы. Артём был из тех, кто улыбается слишком легко и всегда оказывается рядом с тем местом, где что-то исчезло, но никогда — виноватым. — Камеры посмотрим? — Сейчас? — Нет, Гена, в следующем сезоне. Конечно сейчас. Они прошли в комнату охраны. Маленькое помещение с мониторами, чайником, кружкой с надписью «Лучший защитник порядка» и запахом крепкого чая. Гена сел за стол, включил запись. Лада стояла рядом, скрестив руки на груди. На экране склад выглядел пустым, серым и безжизненным. Перемотка. Поставщик. Грузчик. Артём. Ещё перемотка. — Стоп, — сказала Лада. Гена остановил. На экране Артём заходил в морозильную зону. С коробкой. Выходил без коробки. Потом через несколько минут возвращался с другой. На первый взгляд ничего особенного. — Назад. Гена послушно вернул. — Увеличь. Картинка расплылась, но Лада увидела достаточно. — Видишь? — Что? — Он занёс пустую коробку. А вышел с полной. Гена почесал затылок. — Может, переставлял? — Конечно. Люди всегда переставляют дорогую вырезку в личное пространство. Для эмоциональной поддержки. Гена вздохнул. — Докладную будешь писать? — Буду. И Марина Павловна завтра сделает вид, что потрясена. Как актриса районного театра. — Может, ну его? Артём же... — Что Артём? — Ну... племянник её знакомой. Лада посмотрела на него. Гена отвёл взгляд. — Вот поэтому он и носит мясо как Дед Мороз подарки, — сказала она тихо. — Потому что все всё знают и все молчат. — Тебе больше всех надо? Лада устала. Очень. У неё болела спина, мёрзли руки, хотелось домой, в душ, в тёплые носки, в чай с лимоном и в тишину. Но был один недостаток, который она так и не смогла из себя вытравить. Если она видела гниль, ей хотелось ткнуть в неё пальцем. Не потому что была святой. А потому что ненавидела, когда кто-то считал остальных дураками. — Больше не больше, — сказала она. — Но если в доме крысы, продукты долго не живут. Гена промолчал. И вот тут погас свет. Не весь сразу. Сначала моргнул верхний ряд мониторов. Потом лампа над дверью издала тонкий щелчок. Потом где-то в глубине магазина глухо вздохнула вентиляция. И наступила темнота. На секунду полная. Потом включилось аварийное освещение — тусклое, красноватое, делающее стены похожими на внутренности старого корабля. — Да чтоб тебя, — сказал Гена. — Содержательно, — отозвалась Лада. — Щиток? — Пойдём. Они вышли из комнаты охраны. Магазин в аварийном свете выглядел странно. Стеллажи тянулись длинными рядами, тени лежали между ними густо, холодильники перестали гудеть, и от этой тишины стало неуютно. За окнами метель билась в стекло так, будто пыталась попасть внутрь и купить что-нибудь по скидке. Гена достал фонарь. — Я к щитовой. — Я проверю морозилки. Если питание не вернётся, у нас завтра будет не магазин, а братская могила пельменей. — Одна не ходи. — Гена, мне сорок девять, я пережила три переоценки перед Новым годом и инвентаризацию без сканера. Темнота меня уже не впечатляет. Но всё-таки взяла второй фонарь. Она пошла к складской зоне. Шаги звучали слишком громко. Резиновые подошвы шуршали по плитке. Где-то капала вода. В темноте магазин пах сильнее: сырым картоном, металлом, заморозкой, хлебом, пылью, апельсиновой кожурой из мусорного ведра у кассы. Лада миновала ряды с бытовой химией, потом с крупами, толкнула дверь на склад. Там было холодно. Слишком холодно. Она нахмурилась. Фонарь выхватил из темноты коробки, стеллажи, синюю пластиковую тележку, следы грязной воды на полу. В дальнем углу что-то стукнуло. Лада остановилась. — Гена? Тишина. Стук повторился. Может, дверь. Может, коробка. Может, нервы решили устроить концерт. Она подняла фонарь выше. — Если это ты, Артём, — сказала она громко, — очень советую умереть естественной смертью, а не от моего настроения. Никто не ответил. Она сделала несколько шагов. И увидела, что дверь морозильной камеры приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Но достаточно. — Вот же...Она бросилась к двери, схватилась за ручку и потянула. В этот момент за спиной раздался резкий металлический звук. Лада обернулась. Стеллаж у стены дрогнул. Сначала медленно. Так медленно, что мозг успел подумать: «Нет». Потом быстрее. Слишком высокая конструкция, перегруженная коробками, одна из опор, видимо, давно была повреждена, а отключение и вибрация довершили то, что ленивый ремонт откладывал месяцами. Стеллаж пошёл на неё. Лада успела отскочить в сторону. Почти. Тяжёлая коробка ударила её по плечу. Вторая — по бедру. Она потеряла равновесие, поскользнулась на мокром полу, больно ударилась спиной о край металлической тележки. Воздух выбило из груди. Фонарь покатился, свет завертелся по потолку. — Чёрт...Она попыталась подняться. И тут верхняя полка рухнула окончательно. Не было красивого замедления. Не было вспышки воспоминаний всей жизни. Был удар. Тяжесть. Хруст где-то рядом или внутри. Резкая боль, такая яркая, что на миг всё стало белым. Лада не закричала. Не успела. Она лежала на холодном полу, придавленная чем-то тяжёлым, слышала, как где-то далеко Гена кричит её имя, слышала вой метели за стеной, слышала собственное дыхание — рваное, мокрое, неправильное. Странно, но первой мыслью было: «Пирог». Она обещала племяннице пирог. Яблоки. Корица. Тонкое тесто. Глупость какая. Умирает человек, а думает не о смысле жизни, не о любви, не о великих сожалениях, а о том, что яблоки дома лежат в нижнем ящике холодильника и теперь, наверное, испортятся. Боль отступила немного. Или она сама отступила от боли. Стало холодно. Не как в морозильной камере. Иначе. Глубже. Гена кричал где-то совсем далеко — Лада Сергеевна! Лада! Она хотела ответить: «Не ори. Я не глухая». Но губы не слушались. Перед глазами расплывался красноватый аварийный свет. Он был похож на закат за мутным стеклом. Или на огонь в старой печке у бабушки. Лада вдруг снова увидела бабушкину кухню: белую занавеску, чугунок, банки с малиновым вареньем, дедову трубку на подоконнике, собственные девичьи руки в муке. «В жизни лишних умений нет, Ладушка». — Баб, — подумала она или сказала, уже не понимая. — Кажется, не пригодилось. А потом ей вдруг стало обидно. Не страшно. Обидно. Вот так? Вот и всё? Мокрый пол склада, рухнувший стеллаж, недостача по мясу, мигающая вывеска, отчёт по просрочке? Она не ждала фанфар, конечно. |