Книга Лягушачий король, страница 184 – Елена Михалкова

Олейников присел рядом.

— У меня пятиминутный перерыв. Ни минутой больше, предупреждаю честно.

Макар отпил кофе и спросил:

— Почему ты не рассказал нормально про Ивана Ельчукова?

Егор помолчал.

— Надеялся, что это нелепое происшествие давно похоронено, – буркнул он наконец. – Зачем ты его выкопал, можешь мне объяснить? Какое отношение оно имеет к гибели Нины Тихоновны? Если ты подозреваешь Ивана, так у него было алиби.

«Алиби и хорошо поставленный удар правой».

— Почему не рассказал? – повторил Макар.

— А что, трудно догадаться? Потому что мое поведение в той ситуации меня не красит. У меня сейчас набрана группа, мальчишки и девчонки возраста тогдашнего Ивана: как раз лет тринадцать-четырнадцать. Я смотрю на них и не могу понять, как можно было быть таким черствым идиотом в девятнадцать лет. Я ведь даже не извинился перед парнем. У меня была возможность – на похоронах. Но, елки-палки! Ну как? Подойти и сказать: «Прости, что я оттянул резинку твоих трусов и испортил тебе первую влюбленность?» Рядом с гробом, в котором лежит Нина Тихоновна? Слишком абсурдная сцена даже для нашего абсурдного мира. За что извиняться? За то, что мальчишка мне не нравился и я позволил себе лишнего?

Он отпил кофе и поморщился.

— Тьфу, ну и гадость! Слушай, серьезно: почему ты копаешься в мелких конфликтах столетней давности?

— Не таких и мелких. Я слышал, Иван пытался повеситься.

— Пытался, да. И вполне всерьез. Даже здесь нет у меня оправдания: типа, демонстративный суицид, все для публики! Ничего подобного.

— Почему ты его не любил?

— Кого? Ивана?

— Ага.

— Вот, знаешь, сам толком не могу объяснить. – Егор проводил взглядом красивую женщину в темном плаще. – В нем было какое-то мрачное упорство, которого сам я был лишен. Вспомни себя в четырнадцать лет. Стал бы ты ухаживать за взрослой девицей, студенткой, да еще и окруженной такими же взрослыми поклонниками? Нет! Ты бы тихо влюбился и страдал в сторонке. Как и я. Как и любой подросток этого возраста. А Иван как будто не понимал негласных ограничений, и это меня отталкивало. В нем было что-то звериное: вот моя самка, и я ее возьму. – Он помолчал. – Мне ведь Элка даже не нравилась. Нравилось, что о нас с ней все говорят и смотрят. А сама по себе – нет. Но я тогда чувствовал себя как вожак стаи, в которую затесался чужой волчонок и пытается подкатывать к моей волчице. В общем, нелепый и тягостный эпизод. Если бы я мог, я бы вырезал его из своей жизни бесследно. Джонни, сделай мне монтаж. Бывает, неприятные переживания заставляют человека взрослеть, дают приращение опыта, меняют его. Но тот случай с резинкой был просто бессмысленной дрянью, такой же, как этот кофе. – Он встал. – Все, извини, мне пора.

— Один вопрос, – остановил его Макар. – Ты не помнишь, какого цвета были туфли у Домбровской?

— Помню, конечно! Ярко-синие.

«Значит, ярко-синие», – говорил себе Макар несколькими часами позже. Или изумрудные – в это верилось больше. Или желтые (маловероятно). Интересно было бы выслушать вариант Ельчукова, но что-то подсказывало, что от Ивана он ничего не дождется.

Иван Денисович Ельчуков. Родился в тысяча девятьсот восемьдесят первом. Родители уехали из России в две тысячи восьмом, с тех пор не возвращались. Жил в Петербурге и Москве, подрабатывал, подворовывал, был судим за нанесение тяжких телесных, снова работал, обвинялся в краже и в изнасиловании. Правда, потерпевшая забрала заявление, а тремя днями позже вышла за Ельчукова замуж. Брак продержался полтора месяца.