Книга Перо бумажной птицы, страница 127 – Елена Михалкова

Может быть, и не было никакой «девятки». Вышла на остановку, дождалась маршрутки до междугородней станции. И силуэт в пыльном заднем стекле автобуса отодвинулся от города, таял, пока не стал неразличим окончательно – а вместе с ним и подробности ее исчезновения.

Это об Оле Овчинниковой говорили повсюду, хоть и шепотом. Такая страшная и романтичная смерть! Алые цветы на платье, кровь обагрила белую ткань – сколько символизма. Хотела улететь от всеобщей ненависти, вырваться в облака… Преподаватели и родители со страхом ждали волну подражательства. Но ничего не случилось. Экзамены, институты, духота, ученики теряют сознание за партами… А потом пришло лето и зеленой волной вымыло весь мусор, пыль и грязь предыдущих долгих дней, и вместе с грязью унесло и двух семнадцатилетних девчонок.

Макар опросил кое-кого из бывших школьниц, учившихся вместе с Олей и Наташей, поговорил с учителями и соседями. Все они хорошо помнили Олю, но почти каждая при упоминании Аслановой задумывалась. Лицо, волосы, походка, фигура – какими они были? Свидетели не помнили. Наташа Асланова ускользала, таяла. Челка, помада, неприятный взгляд… Ах да, она подражала своей подруге! Красилась, как Оля, говорила таким же голосом, цепляла у нее словечки. Выполняла все, что требовала Оля! А сама она была никакая. Но подленькая. И смеялась противно: мелким таким зубчатым смехом, словно шестеренки быстро проворачиваются, скрежеща.

Вот и все, что удалось узнать Илюшину.

Он стоял в очереди за кофе в аэропорту, когда ему снова позвонил Сергей. Макара кольнуло предчувствие. На секунду вместо сонного парня за стойкой бара он увидел светловолосую девушку с коротким каре.

— Макар, Даша выбралась! – В голосе Бабкина звучало такое облегчение, какого Илюшин давно не слышал. – Живая! Я еду к ней.

Синяки, царапины, растяжение связок». «Ничего критичного», – сказал врач. До Сергея с Дашей успел поговорить следователь, и этот разговор вывел ее из себя. В больничной палате она выглядела как зверек, выбравшийся из капкана и взамен оказавшийся в коробке. Больничный халат был похож на гигантскую бахилу.

Искренняя радость на ее лице тронула Бабкина до глубины души. Она с усилием поднялась с кровати и захромала ему навстречу. Не успел Сергей опомниться, а его уже обнимали с силой, неожиданной в таком маленьком существе. Он неловко погладил ее по голове, пробурчал:

— Тебе нельзя напрягать ногу.

— Пофиг! – огрызнулась Даша. – В задницу их всех! Они ничего не делают, слышишь? Ты должен ей помочь! – Она стукнула его в грудь. – Сергей! Найди ее! Она там сидит за стеклом, будто обезьяна какая-то, а они со стульев на нее смотрят там целыми днями…

Она вдруг заплакала, некрасиво и как-то очень страшно, будто задыхалась. Бабкин перепугался, что у нее астматический приступ, рванул было за врачом, но Даша рявкнула на него: «Стоять!» – и он послушался, словно пес, которому дали команду. Самому стало смешно: «Ишь ты! Распоряжается еще…»

Вспомнился мертвый Сотников. Думал, что поймал жар-птицу, дернул перо у нее из хвоста – а оно бумажное. И где теперь Сотников?

Если так, значит, и птица удачи ненастоящая. Бумажная.

Он сунул ей свой платок, подумал, не обнять ли еще раз, но она давилась слезами на кровати, пытаясь успокоиться, и вместо объятий Сергей сказал: