Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 151 – Елена Михалкова

Снеговик переваливался, топал, ухал, разил кислятиной и причмокивал.

— Плохо стираешь! – недовольно выкрикнул он прямо над ухом у Сани. Мальчик даже не дернулся. – Плоховато! Дурачок, руки-крюки, морда ящиком!

«На себя посмотри», – мысленно сказал Саня.

— Чего молчишь? Гни-ида! Дура, отвечай!

— Стасик, я стараюсь.

— Врешь! Паршивая пакость! Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять – кто такой?

— Покойник, – не задумываясь отозвался Саня.

Он ни на секунду не прекращал своего занятия. Два раза постирать, потом отжать – это самое трудное, у него от отжимания уже плечи ломило, а может, и от чистки свинарника…

Чума взвизгнул.

— Это ты покойник! Дурацкие какие слова говоришь! Убью тебя, гвоздь вколочу прямо в ухо! Молоточком – тюк!

— Убьешь, убьешь, – равнодушно согласился Саня.

Чума замолчал. Мальчику следовало бы насторожиться. Но он просто наслаждался тишиной, в которой сопела и хлюпала одна лишь простыня. Постоянное словоизвержение Чумы изматывало так, словно каждое слово шмякалось Сане на макушку ледяной каплей, как в известной китайской пытке.

Он поменял воду, отполоскал простыни, и в этот момент Чума внятно проговорил:

— А тебя мамка твоя не ищет, ясно? Позабыла тебя она.

Саня замер.

— Моя мамочка меня всегда любила, – похвастался Чума. – Подарочки мне носит мама моя. Хоро-о-шая! Большая! Обнимает меня, вареньем кормит с ложки! Кры-жо-вен-ное! – с удовольствием выговорил он. – А твоя мамка тебя сюда отправила. Уронила дурачка! Уронила!

Саня поднял на него взгляд. Руки его скрутили простыню с такой силой, что вода полилась струей.

— Это ты меня похитил, – с тихой ненавистью проговорил он. – А моя мама меня как раз ищет.

Чума захихикал.

— Никто тебя не ищет! – В голосе его звучала глубокая убежденность. – Кому-у ты нужен? Некрасивый ты! Тощий! Ду-ура дурная! Загадочки не умеешь! Стираешь плохо!

— Маме я нужен, – с тем же тихим упрямством сказал Саня.

Это было очень важно: что он нужен маме. Что его не бросили здесь навсегда. Чума не смел у него отбирать эту веру. Не смел мести своим помойным языком про Саниных родителей.

Но мама ведь и правда давно ему не снилась. А когда все-таки приходила в снах, была совсем не похожа на себя настоящую. Иногда Саня пытался вызвать ее образ – и с ужасом понимал, что помнит лишь какие-то детали: кулон, вышивку на юбке, длинные сережки с эмалью, флакончик ее духов… Но не саму маму целиком.

— Мама меня ищет, – повторил он.

Чума осклабился. Может, он и терял понемногу связь с реальностью, но это не помешало ему понять, что попал в больное место.

— Никто тебя не ищет, – уверенно сказал он. – Только хороших ищут! А ты плоховатый. Слаба-ак!

Саня бросил наполовину отжатое белье обратно в таз. Его охватило упоение человека, которому нечего терять.

— Меня ищут и найдут, – отчеканил он. – А тебя отправят в дурку!

В следующий миг он уже валялся в углу. Сверху его накрыло тазом. Чума распялил пасть и выл как пароходный гудок, а Саня лежал под тазом, с которого на него капала вода, и думал, что хорошо бы вообще не выбираться из-под него.

* * *

Неделя выдалась тяжелой. Чума толкал его, лягал, щипал – и с ухмылочкой наблюдал, как мальчик отреагирует. Тело Симонцева превратилось в карту островов, преимущественно лиловых. Правое предплечье покрылось сплошным синяком, потому что Чума, когда он заново полоскал в тазу белье, подкрался, схватил его за руку и дернул вверх. На пол полетели и Симонцев, и таз, и мокрый пододеяльник. «Расплескал, дура!» – крикнул Чума и влепил ему оплеуху.