Книга Человек-Тень, страница 10 – Эдогава Рампо

— Юноша, я расскажу вам кое-что в доказательство, что я не человек. Есть у меня жена. И мелкая девчонка есть. Только и всего. Живем в лачуге. Сам ее сколотил из обрезков досок. Девчонка от прежней жены. Сама-то она померла. А девчонка с нынешней живет. Достается ей. У нынешней туберкулез легких, с постели не встает. Лежит и девчонку по делам гоняет, и колотит ее. А девчонке, думаете, сколько лет? Всего двенадцать! Ни в какую школу ей нельзя. Каждый день до поздней ночи ходит по барам, продает цветы. Что заработает двенадцатилетний ребенок, и есть весь наш доход. Ну что, понятно? Бедной моей дочке быть скоро потаскушкой. Каково? Единственная дочь преданного и доблестного солдата императорской армии, награжденного Орденом Золотого коршуна, станет проституткой!

После того, как Япония капитулировала, я брался за самые разные работы, но нигде не задержался. Солдату не выжить в жестоком бренном мире. Я все потерял. Потерял быстро и легко. Сильно пил я с самого начала, а нищим пропойцей стал потому, что мы проиграли войну.

Иной раз и мне случается протрезветь. Но это так больно и горько, что оставаться трезвым невозможно. Вот я и таскаю в ломбард всю одежду, какая только есть у моей больной туберкулезом старухи, а деньги пропиваю. И у двенадцатилетней дочки, такой хорошенькой, краду выручку от продажи цветов, чтобы пропить. Жене с дочерью нечего есть. Видно, умрут они с голоду.

И оборванный пьяница закричал еще громче:

— Слушайте все, кто здесь есть! Знаете, что такое «вне людей»? Вот он я, этот самый человек вне людей, изгой. Оборотень в человеческом обличии, а не человек. Больная туберкулезом жена умирает от голода. Дочка двенадцати лет, продавщица цветов, падает в голодные обмороки. А я здесь, выпиваю. Скотина, изгой! Называться «вне людей» – вот что мне осталось!

Ударив опустошенным стаканом об стол, он разбил его вдребезги. И принялся молотить по острым осколкам стекла стиснутыми кулаками, повторяя: «Скот, скот!» Бесчисленные осколки впились ему в руки, как ежиные иголки, из ран закапала кровь.

Вдруг раздался странный неописуемый звук, похожий на далекий звериный вой и вместе с тем – на плач новорожденного. Посетители бара все как один обернулись. И старик-хозяин за стойкой, и официанты в несвежих передниках – все уставились на издавшего этот звук.

Бывший капитан императорских войск, а ныне оборванец закрыл лицо руками, с которых капала кровь и ежиными иголками торчали осколки стекла, и заходился в истерике. Он корчился, топал босыми ногами, рыдал и выл, словно капризное дитя.

Родители двенадцатилетней Осонэ Сатико достались просто ужасные. С чем ей отчасти повезло, так это с продажей цветов в барах по ночам.

Ей было все равно, как бы грубо ни обращались к ней посетители. Она не хныкала и не жаловалась. Никогда не знавшая ни любви, ни ласки, она просто стояла, как автомат, за спинами выпивающих компаний и держала в руках букеты. Но несмотря на какую-то рассеянность и мечтательность взгляда, эта худенькая девочка вызывала у людей интерес. Как ни странно, на ее цветы находились покупатели, подвыпившие посетители даже порывались погладить ее по голове. Так что другим продавщицам цветов она не проигрывала.

Женщина не первой молодости, бывшая у них за старшую, забирала себе часть выручки и нещадно колотила девочку. Вдобавок превосходящие по возрасту товарки досаждали ей издевательствами, но нечувствительная к такому обращению Сатико все равно не плакала. Ведь если бы она плакала каждый раз, когда ей грустно, заливаться слезами пришлось бы с утра до ночи. А эта девочка, похоже, плакать уже разучилась.