Книга На перепутье. Даард, страница 14 – Ника Летта

— Хорошо.

— И не надо на меня так смотреть.

— Как?

— Вот так. Словно ты уже заранее всё про меня знаешь.

— Иногда знаю.

— Зануда.

— Это ты уже говорила.

Я фыркнула, развернулась и ушла собирать вещи.

Собиралась я, как обычно, по-виковски. То есть сперва бодро и уверенно, потом с хаотическим метанием по квартире, потом с попыткой вспомнить, куда дела зарядку, потом с философским осознанием, что половину нужного всё равно забуду.

На кровати росли горы одежды, у чемодана уже не закрывалась молния, а я стояла над всем этим богатством, уперев руки в бока, и размышляла, можно ли считать пять одинаковых чёрных водолазок жизненной необходимостью.

— Можно не брать третью.

Я резко обернулась.

— Ты подкрадываешься специально?

— Нет.

— Не верю.

— Это уже твои личные трудности.

— Нет, мои личные трудности сейчас — выбрать между вот этим свитером и вот этим.

Он мельком глянул на кровать.

— Возьми оба.

— Вот! Вот за это я тебя и люблю. Никаких мелочных ограничений.

— Я просто знаю, что спорить бесполезно.

— Верно. Учишься.

Я снова уткнулась в чемодан, перекладывая вещи. На душе было странно. Вроде и радостно — новый проект, новый ритм, самостоятельность. А вроде и неуютно. Как будто я сама себе устраивала маленькую проверку: ну что, Вика, сможешь без своей удобной сказки?

И в тот самый момент, когда я уже почти застегнула молнию, по спине вдруг пробежал холодок.

Очень резкий и неприятный. Я выпрямилась. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Даже улицу за окном будто приглушило.

— Сеичи?

Он стоял у окна. Неподвижно. И вот это мне сразу не понравилось. Потому что в быту Сеичи живой. Спокойный, но живой. А когда он замирал вот так — это значило, что в мир выходит не мужчина с кухни, а кто-то гораздо древнее и опаснее. Я медленно поставила на пол косметичку.

— Что такое?

Он не ответил сразу. Только чуть повернул голову, будто к чему-то прислушиваясь. Не ушами — всем собой.

Я никогда не умела объяснить, как это выглядит со стороны. Просто в такие моменты рядом с ним пространство будто становилось теснее. Воздух — плотнее. А у меня просыпалось очень нехорошее ощущение, что если сейчас моргнуть, можно увидеть что-то лишнее.

— Сеичи?

— Здесь появилась трещина, — тихо сказал он.

— Где?

— Не в этом доме.

Очень помогло, конечно.

— Ты можешь говорить понятнее, а не как древний дух на полставки?

Обычно он бы ответил. Сейчас — нет. Взгляд у него стал совсем другим. Сосредоточенным. Холодным. И от этого у меня внутри всё подобралось.

— В мир вошло нечто чужое, — произнёс он наконец.

У меня по спине снова пробежал холодок.

— Чужое… это как?

— Не отсюда.

— Ну, знаешь ли, после некоторых событий это звучит не так уж эксклюзивно.

Он медленно перевёл на меня взгляд.

— Это не к добру.

И вот тут мне впервые по-настоящему расхотелось ехать в свой прекрасный самостоятельный Каннам. Потому что голос у Сеичи был как всегда спокойный. Но сейча он был... слишком спокойный.

А я уже успела понять: чем спокойнее он звучит в такие минуты, тем хуже на самом деле обстоят дела. Я машинально посмотрела на чемодан. Потом на него. Потом снова на чемодан.

И очень некстати подумала, что, возможно, мой великий план по красивой независимости откладывается. Или, наоборот, только начинается.