Книга Дикая карта, страница 14 – Элси Сильвер

Я громко и совсем не по-дамски расхохоталась, услышав его дыхание у себя за спиной.

— Прости, тебе, наверное, тяжело в твоём возрасте, — кричу я в ответ.

И он впервые смеётся. Смех вырывается из его горла, словно он наконец-то может расслабиться.

Меня это чертовски забавляет.

Вдалеке виднеется конец дорожки, и я уже задыхаюсь, но от чего? От того, что я тяжело дышу и улыбаюсь как идиотка? Это меня выбивает из колеи. Я замедляюсь. Баш уже близко, и я знаю, что он обгонит меня и выиграет.

Но это нормально. Кажется, ему сегодня не помешает победа.

В десяти футах от конца ленты я сдаюсь и опускаю руки на колени, сгибаясь пополам. Я готова проглотить его пыль и взять свой смех под контроль.

Но он останавливается рядом со мной, повторяя мою позу. Пространство настолько узкое, что мы снова оказываемся плечом к плечу. Лента продолжает двигаться, медленно оттаскивая нас назад, и мы смеёмся в перерывах между тяжёлыми вздохами.

— Чёрт, Гвен. Ты... — я бросаю на него взгляд, и он опускает глаза на ремень под нами, качая головой, прежде чем продолжить: — Ты даже не представляешь, как сильно мне это было нужно.

— Что? Соревноваться с какой-то странной девчонкой в аэропорту?

Он усмехается, и у меня по спине бегут мурашки.

— Нет. Чтобы выпустить пар.

Я опускаю взгляд и киваю.

— Тяжелый день?

— Тяжелая неделя.

— Это самое ужасное, — отвечаю я. Мне любопытно, но я не чувствую себя достаточно комфортно, чтобы спросить его, что произошло. Это кажется смелым даже для меня.

Баш качает головой.

— Я узнал, что у меня есть ребёнок, о котором я ничего не знал. Вчера я впервые встретился с ним.

Я перестаю дышать на несколько секунд, а потом резко сажусь и стону. Боль в его голосе буквально осязаема, и мне становится не по себе от того, что я едва знаю этого человека.

— Чёрт возьми. И ты просто позволил мне распинаться с этой дурацкой шуткой про детей?

Баш выпрямляется, и я поражаюсь его росту. У него не только широкие плечи, которые появляются после многих часов физического труда, но и рост явно выше шести футов.

— Разные вещи. — Он пожимает плечами, и на его губах всё ещё играет тень улыбки. — Ему двадцать четыре.

Я моргаю.

— Вот черт.

— Да. — Он морщится. — Вот черт.

— Послушай, я не математик, но это значит, что тебе было...

— Пятнадцать лет и учился в старшей школе? Да. Не видел её несколько десятилетий, но столкнулся с её братом на благотворительном вечере, и он проговорился.

— И она тебе никогда не говорила? Это просто...

Я хочу сказать какую-то злобную чушь. Я даже не проживаю эту историю, и это бьёт под дых. Но от вида его лица становится только хуже. Теперь я это вижу. Он не просто устал и раздражён.

Он скорбит.

Он шмыгает носом и отводит взгляд.

— Нам обоим было по пятнадцать, и мы были явно не в себе. Я был из неблагополучного района, а она — из благополучного. Похоже, её семья сыграла решающую роль в том, что её отправили в частную школу-интернат. Они даже переехали в другой город. Я помню тот день как вчерашний. Я пришёл на занятия, а её уже не было. Это разбило мне сердце, чёрт возьми.

Я хочу сказать, что она знает его уже двадцать четыре года, а это достаточно долгий срок, чтобы всё исправить. Но я этого не делаю. Я ограничиваюсь слабым «Мне так жаль».

Он переводит взгляд на меня.