Книга Кара для мажора. Поспорить на любовь, страница 117 – Ника Оболенская

Этот хриплый, чуть сорванный голос, который не спутать ни с чьим другим.

Это он! Это Алекс! И он поет для меня.

Я вслушиваюсь в слова песни, в них столько отчаянной, голой правды, что у меня перехватывает дыхание.

Грубоватые рифмы, текст на грани. Алекс поет о своих ошибках, о глупости, о том, что готов на все, лишь бы еще раз увидеть мои глаза. Просто. Без прикрас. Но так, что каждый слог врезается прямо в мою истерзанную сомнениями душу.

Я включаю светильник и, обняв подушку, сижу в постели и слушаю самый родной голос на свете… слушаю, и что-то тает в груди.

Так не просят прощения избалованные мажоры. Так поют те, кто действительно любит.

Мне страшно.

Страшно довериться. Страшно подойти и увидеть его. И я малодушно поддаюсь этому страху — не двигаюсь, не пошевелюсь, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

— Ришка, — в дверь заходит папа. Окидывает меня взглядом и сурово сводит брови. — И долго еще мне слушать этот ночной концерт?

— Ты меня спрашиваешь?

— А по чью душу этот ебанный соловей глотку дерет? — Сложив руки на груди, папа ворчливо добавляет: — Жаль, что маминого снотворного не бахнул. Угомони уже своего героя!

— Он не мой, — тихо спорю и, не выдержав, подхожу к окну.

Это действительно Алекс. Будто почувствовав мой взгляд, он поднимает голову вверх. И мне кажется, что смотрит точно на меня.

От его признания во мне все вспыхивает сверхновой.

Он меня любит. Любит!

Я чувствую, как между нами натягиваются нити. Сплетаются в прочный корабельный канат и тянут меня к нему.

— Мой, что ли? — фыркает папа, вставая рядом. — Ты гляди, как подготовился, засранец! Удивительно, что в больнице к тебе в палату не прорвался со всей этой сранью…

— Он приходил?! — Поворачиваюсь к отцу и неверяще смотрю на него.

Алекс снился мне. Один раз даже казалось, что я чувствовала его присутствие рядом, но…

— Ты не говорил мне! — Упрямо поджимаю губы.

— Я решил, что тебе ни к чему лишние волнения. А позже еще и убедился, что поступил правильно. Твой придурковатый певун ведь накосячил…

Папа кивком головы указывает вниз.

— Иначе тогда на кой хер он тут разорался?

Молчу. Не зная, что сказать на это.

— Он правда приходил, пап? — Мой голос звучит сейчас так жалко.

— Каждый гребанный день, — выдыхает устало и неожиданно предлагает: — Может, уже спустишься к нему? Жопой чую, что соседи ментов вызвали.

Качаю головой.

Я не готова. Не сейчас.

Папа одобрительно хмыкает:

— Правильно, доча. Пускай мучается, сволочь…

— Па-а-ап! — укоризненно смотрю на него.

Он пожимает плечами, мол, я такой.

— Ну а чего еще мне ему пожелать? Счастья в личной жизни и детишек послушных? Так это без тебя! Замуж только через мой труп..

— Па-па!

— Он тебе так сильно нравится?

— Очень, — шепчу. — Кажется… я его люблю.

Папа тяжело вздыхает.

— Ой, бля-я-я! Кажется ей. Послал же бог такого долбоеба.

Трет бритый затылок. Будто на что-то решаясь.

— Скажи тогда ему, чтобы уже заткнулся! Пусть как нормальный человек приходит. Мне его поступки больше зашли, чем концерт по заявкам… Миритесь, дружитесь… Это самое — только после свадьбы! И чтобы без глупостей, поняла?!

От переизбытка чувств порывисто обнимаю папу. В ответ он слегка сжимает меня в ответ.

— Э-э-эх, доча, доча. А вот был бы у тебя тихий, интеллигентный мальчик…