Книга Чудо для Hot-табыча, страница 30 – Влада Ясная

И одна-единственная мысль:

Надя.

Я должен её защитить. Любой ценой. Даже если для этого придется уничтожить всё, что я строил. Даже если придется уничтожить себя.

Потому что теперь это война. И ставки в ней — жизни.

Утро встречает противным дребезжанием домофона. Я накрываю голову подушкой, но оно не прекращается — короткие, настойчивые трели, от которых раскалывается череп. Вчерашний вечер вымотал так, что я рухнула в койку, даже не смыв макияж. Судя по вкусу во рту, подушку я еще и слюнявила всю ночь.

— Иду, иди ты! — ору в пространство, нащупывая тапки.

Домофон надрывается. Я тычу в кнопку, даже не спросив кто.

— Надька! Открывай, свои! — голос Катьки, моей единственной подруги еще с универа, врывается в квартиру вместе с электронным писком.

Зачем ей понадобилось ломиться в такую рань? Мы с ней обычно видимся раз в пару месяцев, когда у нее получается вырваться из семейного болота. Катька замужем, у нее сын, муж, свекровь и вечный цейтнот.

Щелкаю замком, и в прихожую влетает Катерина собственной персоной — растрепанная, с огромной сумкой через плечо и годовалым Тимофеем на руках. Мелкий орёт так, что закладывает уши.

— Надюш, спасай! — выпаливает она, фактически всовывая мне в руки орущий кулек. — Мне срочно надо! У маман приступ, свекровь на даче, муж в командировке, а у меня собеседование! Через час! Я полгода эту работу ловила! Присмотри пару часов, я быстро!

— Кать, ты чего? Я не умею... — я пытаюсь вернуть ей ребенка, но Тимофей вцепился в мои волосы мертвой хваткой и орет мне прямо в ухо.

— Всё умеешь! Там в сумке смесь, вода, памперсы, погремушки. Он поест и уснет, он всегда после еды спит. Я быстро! — Катька уже пятится к двери. — Ты моя спасительница! Я в долгу не останусь!

Хлопок двери. И тишина. Точнее, не тишина, а оглушительный детский рев, от которого вибрируют стены.

— Тихо-тихо-тихо, — бормочу я, пытаясь перехватить мелкого поудобнее. — Ну чего ты? Тимофей, Тимош, Тимофей Петрович, ёлки-палки, замолчи!

Он не замолкает. Он заходится в крике так, что краснеет и трясется. Я тащу его на кухню, лихорадочно соображая, что делала Катька в таких ситуациях. Кажется, она сначала кормила? Или сначала меняла памперс? Черт его знает.

Мелкий продолжает орать, пока я трясущимися руками роюсь в Катькиной бездонной сумке. Памперс. Смесь. Бутылочка. Вода. Чайник, давай, работай быстрее.

— Сейчас-сейчас, маленький, — приговариваю, сама не своя от паники. — Сейчас поедим, сейчас всё будет хорошо.

Тимофей на мгновение затихает, с подозрением глядя на меня заплаканными глазами. И тут же заходится с новой силой. У меня сердце разрывается. Я сажусь на пол, прижимаю его к себе, качаю — неуклюже, неловко, как заводную куклу.

— Ну пожалуйста, ну не плачь, — шепчу я. — Пожалуйста. Я не умею. Я ничего не умею с детьми. Я даже своих...

И тут меня накрывает.

Своих. Своих детей у меня нет. И, похоже, уже не будет.

Сижу на холодном полу кухни, прижимаю к себе чужого орущего ребенка, и в голове всплывает.

— Ты бесплодна, — Вадик сказал это спокойно, даже равнодушно, как диагноз. Мы сидели на кухне в нашей старой однушке, он листал ленту в телефоне, даже не глядя на меня. — Врачи сказали, у тебя проблемы. Бесполезно лечиться, денег нет.

— Но я еще не обследовалась, — растерянно ответила я. — Ты же сам сказал, что это у тебя была проверка на работе, ты просто так сдал...