Книга Дикая Сторона, страница 32 – Элси Сильвер

А это значит, что мне нужно встретиться с Табитой. Поговорить с Табитой. Оценить Табиту.

И постараться не думать о том, как я срываю с Табиты одежду, пока делаю это.

Это будет чертовски мучительно, но я выхожу из машины и направляюсь к входной двери с дорожной сумкой в руке, готовый встретиться с ней лицом к лицу.

Я слышу, как она раздражённо говорит: «Дверь открыта», и моё сердце начинает биться чаще.

Это наводит меня на мысль, что мне нравится, когда Табита Гаррисон меня мучает. Позволять ей так ненавидеть меня — это своего рода ненависть к себе.

Я захожу и вижу, как она, повернувшись ко мне спиной, спускается по тёмной лестнице в подвал. На плече у неё одеяло, а в руке стопка постельного белья, которую она держит как поднос.

— Достань бокалы. Давай покончим с этим, — говорит она, и её голос становится всё тише по мере того, как она спускается по лестнице.

Хотел бы я сказать, что из-за её воинственного настроя она становится менее привлекательной, но на самом деле всё наоборот. Я вижу её насквозь. К тому же я получаю удовольствие от хорошей драки. А от мысли о том, что мне предстоит сойтись с Табитой лицом к лицу, у меня встаёт.

Чтобы отвлечься от ощущения тесноты в джинсах, я иду на кухню. Она небольшая, но хорошо спланированная и функциональная.

Я сразу же замечаю шкаф в фермерском стиле со стеклянными дверцами и полками, на которых стоят бокалы для вина. Взяв два бокала, я поворачиваюсь и осматриваю кухню. Над массивной промышленной газовой плитой висят блестящие медные кастрюли, а на магнитной ленте на стене висит множество японских ножей. На столешнице из мясницкого блока есть пятна и вмятины, которые рассказывают историю кухни, где с любовью и заботой готовили множество блюд.

В животе у меня урчит, и в груди тоже что-то ноет. Слишком легко вспомнить те дни, когда еды не хватало. Она была не для меня. Я не заслуживал таких трат, если эта «семья» собиралась зарабатывать хоть какие-то деньги, чтобы у меня была крыша над головой. Мне приходилось пробираться вниз посреди ночи и красть что-нибудь незаметно, чтобы не болел живот. А потом в школе из-за мучительного голода мне приходилось избивать кого-нибудь, чтобы украсть его обед.

Не потому, что я этого хотел. А потому, что мне это было нужно. Я был в режиме выживания.

От сердитых шагов Табиты по лестнице я отвлекаюсь от воспоминаний и направляюсь к старинному обеденному столу из тёмного дерева с подставкой посередине. За ним могут разместиться восемь человек, и, усаживаясь на один из кожаных стульев с заклепками, я задаюсь вопросом, удавалось ли ей когда-нибудь заполнить его. Мне это кажется маловероятным.

Я ставлю два бокала в центр стола и чувствую, как она входит в кухню, хотя я и не смотрю в её сторону. В ней бурлит энергия. Зловещая, наэлектризованная, непредсказуемая.

В баре она на мгновение смягчилась. Я почувствовал это — она была достаточно уставшей, чтобы ослабить бдительность. А потом снова разозлилась. Я видел, как это произошло, заметил смятение в её глазах, напряжение в её плечах, когда она решила, что мне нельзя доверять.

По правде говоря, я её не виню. Я бы не стал доверять себе на её месте.

Она с грохотом ставит на стол бутылку красного вина, словно бык в посудной лавке, отвинчивает пробку и бросает её на стол, после чего наливает два больших бокала.