Книга Дикая Сторона, страница 124 – Элси Сильвер

Кто-то, кому не всё равно, обустроил эту комнату, и от этого у меня тяжело сжимается сердце. Никто никогда не обустраивал комнату для меня.

Но Табита сделала это.

Мне не хотелось вставать с кровати, но и лежать в мокром белье тоже не хотелось. Из-за дискомфорта я откинула одеяло и встала с кровати.

А вид, открывавшийся из коридора, не давал мне вернуться в постель.

Потому что, подойдя к корзине для белья у открытой двери спальни, я увидела Риса.

Обнажённый Рис.

Крепкая задница, тонкая талия, волосы на ногах, покрытые татуировками Рис.

Идёт по коридору — прочь от меня. Желание последовать за ним обрушивается на меня, как шар для боулинга. Адски сильно.

Но вместо того, чтобы пойти за ним, я просто стою в дверях, сердце бешено колотится, я чувствую себя обнажённой. Как будто каждая запись в дневнике Эрики сдирала с меня слой кожи, пока я не осталась беззащитной и грязной, пока воздух не обжигал меня со всех сторон. Как будто я поцарапала коленки, только гораздо сильнее.

Потом пришёл Рис. И когда он обнял меня, боль утихла. Он обернул меня собой, как бинтом, и благодаря ему все самые ужасные моменты той ночи показались мне не такими уж страшными.

Я знала, что скучаю по нему.

Просто до сих пор не осознавала, как сильно он мне нужен.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь, когда слышу его шаги на лестнице. Сегодня я не могу принять ни одного важного решения.

Он скрывал от меня правду.

Он вернулся за мной.

Он не раз жертвовал собой ради меня, и я хоть убей не могу понять, чем заслужила его преданность.

Он почти ничего не говорит мне словами, но всё показывает своими поступками.

Я снимаю нижнее бельё и бросаю его в корзину, а потом забираюсь в постель голой. Мне одновременно стыдно за себя и отчаянно хочется найти его. Я немного злюсь на него, но, как ни странно, понимаю его выбор.

Я понимаю это, потому что сама бы так поступила. Я уже много лет делаю это ради своей семьи.

Просто со мной никогда не поступали так, чтобы не задеть мои чувства. Это странное ощущение — получать такую самоотверженность. Такую преданность. Особенно неприятно думать, заслуживаю ли я этого.

Суматоха в моей голове вытесняет усталость. Я уже не просто устала — я в бреду.

Лежа обнажённой в постели, я хожу по кругу. Манипуляции Эрики в отношении меня — и его — должны были быть на первом плане, но в душе меня осенило: что сделано, то сделано. Как бы мне ни хотелось вернуться в прошлое и всё исправить, это невозможно.

Я чувствовала, как моя идеализированная версия Эрики ускользает из рук, пока я плакала в объятиях Риса. Я так стремилась крепко ухватиться за неё, чтобы сделать её историю более приемлемой, чем она была на самом деле. Причиняла ли она людям боль? Или была замечательной? Я поняла, что она могла быть и той, и другой одновременно и что мои воспоминания о ней не обязательно должны быть сплошным радужным счастьем, чтобы я мог продолжать её любить.

Прилив глубокого облегчения, когда я приняла ситуацию такой, какая она есть, — не зависящей от меня, — успокоил меня.

И я отпустила это.

И осталась только с Рисом. Он раздевал меня. Вытирал меня. Каждое его прикосновение было наполнено уважением и преданностью, которых я, возможно, не заслуживаю, но всё равно жажду.

Именно эта жажда заставляет меня встать с кровати и спуститься по тёмной лестнице. Она пробуждает во мне желание и заставляет соски затвердеть. Но дело не только в этом. Я жажду ощутить его тепло, его силу, просто... его общество.