Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 135 – Лира Велена

Четыре мотоцикла вынырнули из пелены дождя. Я разглядела их, когда они приблизились — старые, видавшие виды «Харлеи», чёрные, залатанные, с облупившейся краской на баках и хромированными выхлопными трубами, извергающими клубы сизого, едкого дыма. Каждый нёс на себе отпечаток личности хозяина: у одного — наклейки с черепами на бензобаке, у другого — обмотанная синей изолентой рукоять руля, у третьего — волчья шкура вместо сиденья.

Они пронеслись мимо — ревущие, припавшие к земле. Мне в лицо ударил фонтан ледяной, смешанной с бензиновой гарью воды из-под широких задних колёс. Я пошатнулась, вскинула руки к лицу, пытаясь проморгаться, смаргивая грязные капли с ресниц. Пальто моментально покрылось разводами. Гул моторов удалялся, растворяясь в шуме дождя, и я выдохнула — кажется, впервые за минуту. Пронесло. Господи, пронесло.

Но нет.

Рёв, достигнув нижней точки, вдруг взмыл вновь — агрессивно, со злым металлическим лязгом расшатанных цепей. Свет фар, развернувшись широкой дугой, полоснул по мокрой дороге.

Мотоциклы возвращались. В группе людей читалась угроза — подогретая алкоголем и ночной вседозволенностью.

Они окружили меня полукольцом, перекрывая путь вперёд и назад. Фары они не выключили, ослепляя резким светом.

Один за другим двигатели смолкли, и тишина, наступившая после их грохота, показалась звенящей. Я слышала только стук собственного сердца — гулкий, панический, отдающийся в висках набатом.

Мужчины спешивались неторопливо, с особой ленивой грацией, что свойственна хищникам, уверенным в своём численном превосходстве.

Я разглядывала их, пока они приближались, и каждый мой нерв вибрировал от страха. Каждый из них был будто вылеплен из одного и того же грубого, обветренного материала: тяжёлые челюсти, глубокие тени под глазами, сальные волосы, собранные в неопрятные хвосты или размётанные по плечам мокрыми прядями. Кожаные жилеты поверх толстовок, надетые на голое тело, открывали взгляду руки, густо покрытые выцветшими, расплывшимися от времени татуировками. У одного на предплечье синел оскаленный волк с подтёками, у другого — якорь и русалка, у третьего — купола и кресты, выцветшие до бледно-зелёного.

От них несло перегаром, дешёвым табаком и чем-то кислым.

Этот запах забивался в ноздри, вызывая тошноту, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: я запомню этот запах на всю жизнь. Если выживу.

Первый — самый здоровый, с бычьей шеей и нашивкой в виде волчьего оскала на рукаве, — сделал шаг вперёд. Его силуэт заслонил свет фар, и я оказалась в его тени, отчего у меня перехватило дыхание. Он возвышался надо мной, как скала, как оживший кошмар.

С его подбородка стекали капли, вызывая мерзость во всём теле.

— Заблудилась, кукла? — сиплый голос сочился издевательской лаской. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его маленьких, заплывших глазах плескалась похоть. — Промокла вся… Замёрзла, поди. — Он протянул руку — толстые, грязные пальцы с обломанными, чёрными ногтями. Медленно коснулся мокрой пряди моих волос, накрутил на указательный палец, поднёс к лицу и шумно, с присвистом втянул воздух. — Сладкая, — выдохнул он, обнажая в ухмылке щербатые, жёлтые зубы. — Люблю таких. Чистеньких. Городских.

Я отшатнулась, как от удара током. Внутри меня, вытесняя оцепенение, бешено запульсировал страх — липкий, затапливающий лёгкие. Я не могла дышать. Воздух застревал в горле, превратившись в вязкий ком, а сердце рухнуло куда-то в пятки и билось там, внизу, бешеными, беспорядочными толчками. Я выставила перед собой дрожащие руки в инстинктивном защитном жесте — таком жалком, таком бесполезном, что мне самой стало тошно.