Книга Чокнуться можно! Том 1, страница 39 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Семён Петрович, уважаемый коллега! — я произнёс это максимально елейным голосом. Плавно поднялся из-за стола и сделал шаг навстречу наркологу. — Ну какой скандал? Какие кражи? Мы же с вами оба врачи, одна кровь, одна система!

Я аккуратно, но стальной хваткой взял его под локоть. Мои пальцы сомкнулись на его плече — там, где проходят нервные узлы. Бахаев дёрнулся, но я чуть сжал пальцы, и его боевой задор моментально сменился лёгким недоумением.

— Полина Викторовна, — я обернулся к медсестре, не разжимая хватки. — Займите Алика заполнением анкеты. Дайте ему ту самую, — я намекнул на длиннющую анкету, в которой было больше сотни вопросов. — А мы с Семёном Петровичем обсудим рабочие моменты в ординаторской. Деонтология, знаете ли, требует тишины.

Полина лишь коротко кивнула. Кажется, она даже никак не отреагировала на то, что от нарколога несёт как от винного склада. В очередной раз убеждаюсь, что Полина — идеальный соучастник.

Да тьфу ты! Опять это дурацкое слово… Соучастник! Постоянно в моей голове всплывает, хотя в прошлой жизни я им не пользовался. Видимо, от предшественника досталось, как и вспышки ярости.

Я буквально вынес Бахаева из кабинета. Он пытался сопротивляться, что-то мычал про «молодых выскочек», но я всё равно продолжал вести вперёд его по коридору.

Мы вошли в ординаторскую. К счастью, в это время в ней было пусто. Уже время обеда, но у врачей такого понятия, как правило, не бывает. Большинству приходится трапезничать на ходу.

Запах заваренного чая и пыльных папок немного приглушил перегар Бахаева. Я закрыл дверь на щеколду и развернул нарколога к себе.

Деонтология.

Слово, которое для большинства местных врачей было пустым звуком из пыльного учебника. Но для меня, пришедшего из будущего, где врачебная этика была вшита в нейроинтерфейс, это был фундамент.

Отношение к пациентам — это святое, но отношение к коллегам — это выживание. В этом и есть смысл деонтологии. Уважение ко всем.

Ссориться при свидетелях, выносить сор из избы на глазах у того же Алика — значит уронить авторитет всей больницы в грязь. Я ценил эти правила больше, чем саму жизнь, потому что без них мы не врачи, а просто люди в белых халатах.

— Ну? — Бахаев привалился к шкафу, его лицо покраснело ещё сильнее. — Чего ты меня тащишь, Астахов? Думаешь, я не понял? Решил старика подсидеть? Пациентов моих воруешь, в отчёты себе пишешь… Да я тебя… Я тебя в порошок сотру!

Он попытался ткнуть меня пальцем в грудь, но промахнулся сантиметров на десять. Алкогольный кураж в его малиновом фоне начал переходить в стадию агрессивной паранойи.

— Семён Петрович, притормозите, — я сложил руки на груди, глядя на него сверху вниз. Внутри меня снова зашевелился холод предшественника, но я задавил его в зародыше. — Давайте начистоту. От вас несёт так, что у меня в кабинете цветы завяли. Пациент Захожев пришёл ко мне, потому что перепутал время, но если он почувствует ваш «аромат» — завтра об этом будет знать весь Тиховолжск. Вы понимаете, что Капитанов сделает с вами за пьянство на приёме? Он только и ждёт повода, чтобы обновить штат.

Бахаев замер. Его челюсть слегка отвисла. Он явно рассчитывал на оправдания, а не на встречное обвинение в лоб.

— Я… я просто немного… для дезинфекции… — пролепетал он, пытаясь обрести былую важность. — Зуб болит, Астахов! Моляр ноет так, что свет не мил!