Книга Смерть Созданиям Сумрака: Расцвет, страница 40 – Александр Вольт, Ричард Рубин

Сквозь окно, через которое виднелось небо, усыпанное мириадами звезд и красной луной, залетела небольшая летучая мышка. Она сделала несколько кругов по комнате, после чего приземлилась возле мужчины, как волнистый попугайчик. Приникла к мочке уха.

Маленькая мордочка глядела бусинками-глазками на бледное лицо (выделялась только щетка темных усов) несколько секунд, после чего еле слышно запищала.

Бокал с жидкостью замер.

— Вот как… — наконец-то изрек мужчина. — Интересно.

Поленья трещали в камине, изредка стреляя искрами на дорогой ковер.

— Интересно… и что, действительно он? Не ошиблись?

Летучая мышь вновь запищала.

— Ясно.

Мужчина встал с кресла и принялся шагать по комнате. Он обогнул стол, прошелся вдоль книжных полок, проводя пальцами по корешкам книг, и остановился возле одной. Золотистые буквы на корешке, гласили «La vie et la mort de la famille Lambert1». Автором значился «Jean-Paul Lussac». 2

Мужчина взял книгу сел обратно в кресло. Развернул передний форзац, на котором могучим дубок раскинулось семейное древо.

— Сто лет одиночества, мой дорогой друг, — проговорил он в пустоту. — И откуда же ты взялся, прелестное летнее дитя?

Его тонкий бледный палец с длинным ногтем вел по именам и фамилиям, выискивая нужное. Никакого результата.

Он еще полистал книгу, просмотрел разные главы, но в конце концов отложил.

— В любом случае — убить. Как и всех прежде.

Голос его звучал спокойно, даже безмятежно. Но даже маленькая летучая мышь поняла, что это приказ, ослушаться которого попросту невозможно.

— Наследник рода Ламбертов, — мужчина усмехнулся. Показались белые, очень острые клыки… — Подумать только.

Во всяких мудреных книжках по восточной философии говорится, что природа это храм. Поэтому, дескать, человек должен относиться к ней бережно и уважительно, чтоб ненароком чего-нибудь не напортить. Однако у нас, советских людей, с религией отношения сложные. Поэтому и с этим огромным храмом у меня с самого начала не задалось.

Митя с дядей Гришей явно обрадовались новой рабочей силе и со спокойной душой свалили на нас с Софой все возможные дела. Я к любой работе приноровиться могу, это правда, но когда ты за день успеваешь десяток разных задач перелопатить, к закату попросту хочется сдохнуть.

Культурный обмен с этими аборигенами тоже оказался не так-то прост. Говорили мы на одном языке и в то же время на разных.

— Дело тебе, Витек, пока что будет следующее, — заявил как-то дядя Гриша, уписывая за обе щеки вареную картошку, — Аксинья, скотница, прихворнула намедни, ревматизм у ней в дождливую погоду разыгрывается. Поэтому пока придется тебе ее подменять. Будешь за скотиной ходить утром, до того как пастуху коров отдавать, и вечером, когда они домой придут. Понял?

Чего ж тут не понять-то? Дело плевое. А животных я всегда любил, хотя больше кошек и собак. Козы с поросятами как-то не очень радовали.

— Да не вопрос, дядь, — ответил я, — партия сказала “надо”, комсомол ответил “есть”.

— Про “есть” это ты хорошо сказал, — старик усмехнулся в свою густую, как у волшебника из сказок, бородищу, — садись давай к столу, картошечку с грибками накладывай.

Второго приглашения мне не потребовалось.

* * *

— Ты куда это на весь день слинял, а?

Григорий Афанасьевич сурово и пристально смотрел на меня. Глаза у него были выцветшие, как у всех стариков, повидавших на своем веку всякое дерьмо. Но взгляд цепкий, холодный. Как у бывшего гэбиста.