Книга Архитектор Душ IX, страница 125 – Сергей Карелин, Александр Вольт

— Ну, тут не поспоришь, — кивнул Александр Борисович.

Он снова полез в карман, но на этот раз брюк, и выудил оттуда две небольшие стеклянные рюмки, аккуратно замотанные в бумажные салфетки, чтобы не звенели при ходьбе.

— Сервис, — одобрительно прокомментировал я. — Все свое ношу с собой?

— Старая привычка, — развел он руками, разворачивая посуду и выставляя ее на стол. — Никогда не знаешь, где и с кем придется отметить окончание тяжелого дня. А пить из пластиковых стаканчиков благородный напиток — это моветон.

Он взял бутылку. Я внимательно следил за его руками. Не то чтобы я страдал паранойей в терминальной стадии, но привычка проверять все, что попадает мне в рот, выработалась у меня еще в той жизни, а в этой, с учетом количества желающих моей смерти, только укрепилась.

Крылов поддел ногтем фольгу на горлышке. Она подалась с характерным хрустом. Пробка была запечатана заводским способом, акцизная марка на месте, целая, не переклеенная. Никаких следов прокола иглой или нагревания.

Щелк.

Пробка вышла туго, с смачным хлопком, выпустив на свободу терпкий аромат дуба, ванили и винограда.

Чисто. Новая, не вскрытая.

Крылов разлил янтарную жидкость по рюмкам. Не до краев, а так, как положено на два пальца, чтобы напиток мог «подышать».

— Ну-с… — он поднял свой сосуд. — За победу, Виктор Андреевич? За то, что мы прошли этот этап и не ударили в грязь лицом?

— За победу, — поддержал я, чокаясь. — И за профессионализм.

Мы выпили. Коньяк был хорош. Он обжег горло приятным огнем, а затем разлился теплом по пищеводу, оставляя бархатистое послевкусие. Никакой спиртуозности, никакой резкости. Действительно вещь.

Крылов тут же разломил шоколад и протянул мне треугольный сегмент. Затем достал из кармана маленький перочинный ножик и ловко разрезал яблоко на дольки.

— Угощайтесь.

— Благодарю.

Разговор потек сам собой. Сначала мы, как водится, еще немного пообсуждали олимпиаду, перемыли кости организаторам за их садистские наклонности, посмеялись над генералом, который вещал с экрана, как Большой Брат.

А потом беседа свернула в русло баек из практики.

И вот тут я заметил странность, о которой подумал еще на пороге.

Александр Борисович перестал быть дерганым, потеющим существом, каким я видел его днем. Коньяк, видимо, подействовал на него как эликсир спокойствия. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула. Его руки не дрожали, когда он подносил рюмку к губам. Он не вытирал лоб платком каждые пять минут.

Его речь стала плавной, размеренной. Исчезли слова-паразиты, исчезло заикание.

Он рассказывал случай из своей молодости, когда ему, зеленому интерну, привезли труп циркового глотателя шпаг, и как они всей кафедрой гадали, от чего тот умер, пока не нашли внутри, в желудке, проглоченную зубную щетку, которая вызвала перфорацию.

— … и представляете, Виктор Андреевич, — усмехался он, крутя яблочную дольку в пальцах, — профессор смотрит на эту щетку, потом на шпагу, которая лежала рядом с вещами покойного, и говорит: «М-да, коллеги. Профессиональная деформация. Человек всю жизнь глотал холодное оружие, а убила его борьба за гигиену полости рта».

Он тихо рассмеялся грудным смехом, в котором не было ни нотки истеричности.

Я тоже улыбнулся, оценив иронию.

— Да уж, жизнь лучший драматург, — согласился я. — Нарочно не придумаешь.