Книга Архитектор Душ IV, страница 32 – Сергей Карелин, Александр Вольт

— Да это же… нет… этого не может быть!

Не может. Я был согласен с Соколовым. Но как объяснить то, что я видел перед собой, я не представлял.

Я стоял, словно парализованный. Мой мозг, привыкший к логике и неопровержимым фактам, отказывался обрабатывать то, что видели глаза. Ситуация была абсурдной до невозможности. Помните фразу из старого мультфильма: «Вашу маму и тут, и там показывают»? Здесь не было телевизора, но происходящее было еще более нереальным. Только что я разговаривал с человеком, которого звали Арсений Вяземский, а теперь он прикованный к стене…

— Вяземский? Это он? — голос Соколова был полон недоумения. Он тоже узнал его. В этом измызганном, изможденном подобии человеческой оболочки.

Тело на стене слабо шевельнулось. Голова с нечеловеческим усилием приподнялась, и из-под спутанной бороды донесся едва слышный, сиплый выдох:

— По… мо… гите…

После этого голова безвольно упала на грудь.

— Срочно скорую! — гаркнул Потапов, который до этого молча стоял позади.

— Снимайте его, — скомандовал я, отмирая. Адреналин ударил в кровь, вытесняя шок и возвращая привычное хладнокровие, которое я испытывал в патологоанатомической в своем мире. — Немедленно!

— Что? — Соколов удивленно поднял на меня брови, его лицо выражало полное непонимание. — Мы обязаны дождаться врачей. Протокол.

Я шагнул к нему, сокращая дистанцию.

— Я тоже врач, господин Соколов, — мой голос прозвучал уверенно, но при этом так, чтобы объяснить, что возражения здесь не принимаются. — Не смотрите, что я коронер. У меня высшее медицинское образование и многолетняя практика. И поверьте, то, что я режу трупы, дает мне куда большее понимание анатомии и физиологии, чем у любого другого врача в этом городе. Снимайте его. Я обязан провести первичный осмотр и оценить состояние. Каждая секунда может быть решающей.

Соколов на мгновение замер, взвешивая мои слова. Ситуация была критической, если не сказать и того хуже. А хуже я слов подобрать и не мог. Крах? Фиаско?

Он кивнул своим бойцам.

— Снимайте.

Началась суета. Бойцы, отбросив винтовки, принялись возиться с тяжелыми, проржавевшими оковами. Замки не поддавались.

— Болторез! — крикнул один из них.

Пока они работали, я подошел к пленнику. Первым делом пульс. Я приложил два пальца к его сонной артерии на шее. Кожа была ледяной, покрытой липким, холодным потом. Пульс был. Едва уловимый, нитевидный, аритмичный, но он был.

— Живой, — констатировал я, больше для себя, чем для остальных.

Раздался лязг металла. Первые оковы на запястье поддались. Затем вторые. Тело мужчины начало медленно оседать. Двое бойцов подхватили его под руки, не давая упасть, и осторожно уложили на земляной пол, подстелив под голову свернутый бронежилет.

Я опустился рядом на колени, не обращая внимания на сырость и грязь.

— Фонарь, — бросил я.

Кто-то тут же направил на пленника яркий луч.

Первичный осмотр. Обезвоживание крайней степени — кожа сухая, дряблая, глаза ввалились. Истощение. Множественные гематомы, ссадины. Признаки долгого пребывания в одном положении — застойные явления в конечностях.

Запястья и лодыжки представляли собой жуткое зрелище. В местах, где их сжимали оковы, кожа была стерта до мяса, окружена глубокими, багрово-синюшными отеками. Все тело покрывали множественные гематомы разной степени давности — следы методичных, но не смертельных побоев.