Книга Небеса чистого пламени, страница 10 – Денис Лукьянов

Алистер Пламень был не из тех людей, кто постеснялся бы спросить — к тому же, он пребывал в прекрасном расположении духа. Наконец-то, на несколько минут бритья, можно расслабиться, перестать бродить на грани сна и яви, держать нервы в напряжении, чтобы все прошло, как надо. Потому, гость сказал:

— А голову вы сами себе бреете?

Алексис не ответил бы, начни он работать, но он только тянулся за каким-то кремом.

— Нет, что вы, я бы не дотянулся. А теперь, если позволите…

Цирюльник принялся за бритье — вокруг словно бы образовался вакуум, даже дышать Оссмий стал еле-еле. Алистер понял, что сейчас не время для разговоров, и почему-то ощутил себя в храме — но не Осириса, Ра, Тота или любого другого нового бога, а в какой-нибудь старой церквушке, где все пропахло паленным воском и обожженными фитилями, а священник, один на всю округу, по-настоящему слушает людей, успокаивает их и отпускает грехи лишь за то, что они покаялись.

И Алистеру Пламеню захотелось поговорить — со стороны могло показаться, что мужчина решил исповедаться, но Пламень о таком даже не подумал.

— Вы ничего не сказали о том, что я — анубисат, хотя наверняка заметили. Впрочем, бывший, — сказал мужчина в кресле. Алексис просто продолжал работать. — Я понимаю, что вы не будете отвечать мне, но я и не прошу. Мне надо выговориться, мне просто нужен слушатель, чтобы слова не пожирала пустота — для этого я вполне мог бы поговорить с Анубисом, ха… С учетом того, как нежно бритва сейчас скользит по моему подбородку, думаю, монологом я вас не отвлеку.

Цирюльник промолчал, даже не кивнул — но Пламень удивительно точно понял суть этого молчания. Научись трактовать разные формы молчания — станешь щелкать людей, как орешки.

— Я очень устал, — вздохнул мужчина. — Столько всего сделано, осталось так немного… да, и тогда все запомнят меня, как террориста — хотя, правильно сделают. Другого вывода быть и не может, и именно такой вывод нужен. Надо быть готовым к неприятным последствиям во имя благого дела.

Не будь Алексиса Алексисом, рука его дернулась бы — но цирюльник вовремя собрался.

— Да, я террорист, террорист, террорист, — каждое словно Алистер произносил все протяжнее и протяжнее. — И через несколько часов я снова сделаю так, чтобы глаза людей разгорелись. Только сначала все должно быть слегка… ха, прозаичнее.

Смешок напоминал звон разбитого стекла.

— Сначала должны загореться небеса А́мнибуса, чтобы каждый дирижабль пылал всепожирающим огнем. И пускай сам Анубис наслаждается эти и страдает — вы же слышал, что его сердце привезли сюда? Пусть стонет, потому что он тоже знает, что смерти… впрочем, неважно. А вместе с ним будет плакать от ужаса Осирис… Как, однако, удачно застать всю смерть разом.

Алексис добривал Пламеня, и только тот, кто мог бы смотреть не на человека, а сразу в его нутро, понял бы, что прямо сейчас цирюльник делает выбор. Тот же самый выбор, который делал каждый раз, когда брил последних негодяев, подлецов и развратников, выбор, не позволявший всем самым черным тварям, что живут внутри, выскочить наружу. Но одно дело — какой-нибудь садист или изменщик, а другое — человек, который абсолютно серьезно, без нотки улыбки, говорит о том, что собирается разжечь небеса над А́мнибусом. И признается в этом первому попавшемуся цирюльнику — так могут делать только настоящие фанатики или сумасшедшие, уверенные в том, что ничего не встанет у них на пути. Люди, которым и в голову не придет, что они делают что-то не так — а раз они все делают правильно, почему бы и не рассказать об этом? Тем более, что голодная, пламенная задумка в их головах уже давно пожрала душу от одиночества.