Книга Кликуша, страница 55 – Екатерина Шитова

Старуха отвернулась и пошла к своей кривой избушке. Ванька снова замотал головой, замычал громче и стал бить себя кулаком в грудь.

— Чегой говоришь? Твой, что ль, ребятенок у нее в животе?

Старуха остановилась, цокнула языком, взглянула на Прасковью, а потом подошла и склонилась над ней. Несколько раз шумно втянув в себя воздух, старуха нахмурилась.

— Ладно, коли твой ребятенок, подсоблю ему из живота выползти. Но потом ты уведешь их обоих отсюдова. Понял? Нельзя им здеся быть.

Ванька кивнул головой. Старуха склонилась к Прасковье, приложила ухо к ее животу и пожевала беззубым ртом.

— Костер разведи, да котелок с водой нагрей. А я пока схожу за снадобьями. Ох, не было печали, да тебя лешие примчали!

Старуха пошла к избушке, недовольно ворча себе под нос. Когда она вышла обратно, держа маленькую корзинку в руках, Ванька сидел на земле и, наклонив голову к Прасковье, слушал ее дыхание.

— Давай отходи, хватит нюни распускать. Иди пока хвороста мне, что ль, набери, дальше ужо не мужская забота будет.

Ванька неуклюже встал и побрел к лесу, ссутулив плечи. Старуха, кряхтя и охая, опустилась на землю, согнула в коленях ноги Прасковьи и задрала вверх рваный подол ее платья. Прищурившись, она глянула туда, откуда должен идти ребёнок.

— Ой да, глаза-то ничегошеньки ужо не видят! Чай не молодка, сто двенадцать годков! – прошепелявила она, – ну ничего, обойдуся руками, руки-то все помнят.

Она стала ощупывать Прасковью рукой, шепча себе под нос:

— Перевертыш перевернися-ка,

Перевернись, перевернися-ка.

Перевертыш перевернися-ка,

Перевернись, да не вывернися-ка.

Она повторила это несколько раз, медленно и осторожно переворачивая ребенка внутри Прасковьи. Затем, вытерев окровавленную руку ветхой тряпицей, старуха взяла из корзины пучок сухих трав, растерла их в руках, капнула на ладонь темного масла и стала растирать получившейся смесью опустившийся книзу большой живот роженицы.

— Ничего, милая, сейчас ты у меня быстрехонько разродишься! – прошептала старуха – уж в родах-то я кой-чего толкую!

Приподняв голову Прасковьи, она влила в ее приоткрытые губы несколько капель снадобья, и вскоре Прасковья застонала, открыла глаза.

— Ну, милая, пошло? Давай-ка, сопли не жуй, а тужься! Ребенка-то я поправила, сейчас выйдет, как миленький. Ты, главное, тужься, что есть мочи. Уж расстарайся! – возбуждено заговорила старуха.

— Кто вы? – прохрипела Прасковья.

— Я-то? – усмехнулась старуха, – я бабка этого дурака Ваньки, который тебя сюда притащил.

Прасковья зажмурилась, покраснела от натуги и закричала от боли. Она чувствовала, что изнутри ее будто разрывает на части, но непонятно откуда взявшаяся, старуха, крепко держала ее за руку и приказывала тужиться еще и еще.

— Я думала, что Ванька – сирота, – после очередной потуги сказала Прасковья.

— Давно он от меня убег. Так что сирота и есть, – отведя глаза в сторону, произнесла старуха.

— Почему же он сбежал от вас? – прорычала Прасковья, чувствуя, как очередная схватка накрывает ее непереносимой болью.

— Обижается на меня, дурак, – ответила старуха, гладя по часовой стрелке живот Прасковьи.

— На что? – закричала Прасковья, часто и тяжело дыша.

— А на то, что я в свое время жизнь ему облегчила, подсобила кой в чем. Ты давай-ка, бабонька, языком не болтай, а тужься, что есть мочи!