Книга Кликуша, страница 25 – Екатерина Шитова

Самым обидным для Прасковьи было то, что родители Алексея, не считаясь с ее мнением, сами выбрали имя ребёнку. Прасковья мечтала назвать сына Егором, но они, не спросив ее, дали ему имя Федор, в честь деда Алексея.

Когда Прасковью навещала мать, она плакала, уткнувшись ей в плечо.

— Я не могу так больше, мам!

Зоя гладила дочь по голове, по спине, по плечам, и шептала ей на ухо слова утешения.

— Доченька, милая, потерпи все непременно наладится!

— Ничего не наладится, мам! Феденька уже к ней больше, чем ко мне, тянется. Скоро ее «мамой» станет звать! Какая я несчастная, мам! Какая же я несчастная!

Сама Зоя нянчилась с внуком под зорким присмотром Акулины. Однажды она не выдержала и сказала ей:

— Хватит уже изводить мою дочь, Акулина! Отдай ей ребенка. Она мать! Пусть сама его воспитывает.

— Она его выродить-то не смогла, а ты про воспитание говоришь! Никудышная мать вышла из твоей Прасковьи!

— А из тебя, старухи, неужто хорошая выйдет? – язвительно спросила Зоя, прижимая к груди спящего мальчика.

— Ой, сватья! – ехидно ухмыльнулась Акулина, – Уж я как-нибудь сама разберусь, кто в моем доме будет за дитем следить!

— Хороша мать! Вырастила сыночка, который от живой жены к потаскухе Катьке по ночам бегает. Все село уж знает! – не унималась Зоя.

Акулина всплеснула руками и рассмеялась.

— И пусть бегает. От такой немощной жены только и остается, что бегать!

— Ах ты, змея подколодная! – выдохнула Зоя.

— Уж какая есть.

Акулина выхватила из рук Зои внука и вышла из спальни. Зоя прижала ладони к пульсирующим вискам. Снова на душе у нее было тяжело и темно, а это значит, что не к добру все идет. Ох, не к добру…

* * *

Прасковья все чаще бывала у матери. В доме мужа ей было не по себе. Свекровь ее избегала, маленького Федора к ней не подпускала. С Алексеем у них отношения вконец разладились, поэтому ей было спокойнее в своем родном доме.

Однажды она засиделась у матери допоздна и возвращалась домой по темноте. Пронизывающий осенний ветер и противная морось заставляли ее ежиться от холода и плотнее кутаться в платок. Извилистые улочки села были безлюдны и тонули в сером тумане. Прасковья вдыхала влажный воздух и думала, что вся ее жизнь превратилась вот в такую беспросветную, мрачную и холодную осень.

Внезапно дорогу ей преградила высокая, темная фигура. Человек замер неподвижно посреди дороги, Прасковья не могла разглядеть его лица, поэтому остановилась, тревожно оглядываясь по сторонам.

— Эй, ты кто? – крикнула она тонким голосом.

Человек склонил голову, а потом скрылся в придорожных кустах, исчез также загадочно, как и появился. Прасковья побежала к дому, дрожа от страха. Лишь оказавшись в темных сенях, она перевела дух, отдышалась. Дома она окончательно успокоилась и решила никому рассказывать об этом странном происшествии. Но спала она неспокойно, ее мучили кошмары. Она металась по кровати, стонала и толкала Алексея в бока – так, что он не выдержал и ушел под утро спать на кухню, лег там на лавке, свесив ноги. Но уснуть в неудобной позе у него не получалось. Поворочавшись, Алексей сел на лавке и закурил.

— Лучше бы к Катьке ушел! – прошептал он, – Та хоть не выпинывает с кровати, наоборот, ютится на самом краю, чтоб мне хорошо спалось. Вот бабы! Пока не в женах ходят, все хорошие, добрые да ласковые, а как женишься на них, так сразу в волчиц лютых превращаются!