Книга Русалочье солнце, страница 62 – Рина Солнцева

— В монастырь девку отдать, то дело нехитрое, – осторожно начал отец Влас, – да только кто её потом замуж-то возьмёт? В Антоновке с Покровкой уж точно. Язык же у сельских без костей, решат, что услали дочку в монастырь, ибо в подоле принесла. Или вообще потому, что слаба умом или кликуша. За год сделают из неё юродивую да болезную, ни один парень на неё не посмотрит. Останется навеки бездетной да никому не нужной, будет Данилкиных детей нянчить до смерти. И то, коль жена его разрешит, может, и она будет Любашеньку сторониться после того. Кому тётка разумом увечная нужна?

Молвил да посмотрел на Федотью – как такие речи баба примет, неужто уже всё решила?

— И то правда, отец Влас, – Федотья пригорюнилась, почесала задумчиво щёку. – Да только как же быть? Уж говорила я с Михайлой, угомони мать свою, из ума уж старая выжила, а он только смеется и сам горазд байки её послушать. Как-то сказывал мне, давно ещё, что бабка его, Матрёнина мать, вроде как знахаркой была. И сама Матрёна по молодости травами детей да баб лечила. Малым был ещё мой муж, когда бабка его померла, да только запомнил, как та преставилась. Говорит, зима была, морозы лютые, снег валил, по пояс провалиться можно. Легли уж в избе все спать, а тут как назло кто-то возьми в ворота да постучи. Громко так, гулко, все проснулись в избе. А в ту пору часто к бабке за помощью бегали, кому за травками от трясовицы, кому помочь роды вместо повитухи принять. Всё та бабка умела. Дед и пошёл за ворота, а нет там никого, пусто. Поругался-поругался, да обратно на полати вернулся, досыпать. Только лёг – снова стучат в ворота, ещё настойчивей, громче. Разозлился дед, топор у печки схватил, выбежал на улицу, пробежал по двору, а нет никого за воротами. Воткнул со злости топор в мёрзлое дерево, пошёл спать. И постучали тут в третий раз. Тогда уж и бабка мужнина не выдержала, в платок завернулась, вышла. Открыла ворота – нет никого. Да только додумалась на свежий снег посмотреть, что за вечер выпал. Был тот снег чистый, нетронутый, ни одного следочка. Никто не мог к воротам подойти так, чтоб следов не оставить. Вернулась бабка в избу и сказала: «Вот и смерть моя пришла за мной, предупредила меня, чтоб готовилась». И померла через три дня.

Хлебнула Федотья квасу, дух перевела, а сама на отца Власа поглядывает:

— Вот какие родственнички мне от мужа достались, вот какой крови он да Матрёна. И Любаша с Данилкой той же крови, бесовской. Любили они с детства байки Матрёнины слушать об исцелениях да делах бесовских, только Данилка тот глаза выпучивал недоверчиво да посмеивался, а Любаша все россказни на ус мотала. До сих пор умеет Матрёна раны заговаривать да зубную боль, свойства трав всех выучила. Не разрешаю я ей тому дочь мою учить, да всё равно старая ведьма девку втайне сбивает с толку, я всё знаю.

— Страх-то какой, Федотья Семёновна, плохи дела. Прямая то дорога во ад, запретил Бог всякое колдовство чадам своим, грех то великий. Неужто Любаша делу ведьмовскому у бабки своей учится?

— Коль даже бабка ещё её не учит, так скоро учить начнёт, а та рада уши развесить, слушает, рот открыв. А как искусством тёмным овладеет, тогда уж никакой монастырь душу её не спасёт. А коль станет дочь моя ведьмой, так не дочь она мне больше. Пусть идёт куда глаза глядят. К чертям своим пусть ступает, раз дороже они для неё матери родной.