Книга Русалочье солнце, страница 50 – Рина Солнцева

Но тут, как на зло, вышла со двора Лукерья, ведьма местная, в руках лукошко. Небось за травами в лес отправиться решила да за цветами, пока распустились и благоухают. Не страшит ведьму Русальная неделя, ходит себе, где вздумается, хоть в самой чащобе. Ещё бы, слова заветные знает, может и русалок отвадить, и Лешего, и на разбушевавшуюся нечисть управу найдёт.

Окинула Лукерья взглядом девушку, охнула, за рукав сцапала, будто кошка лапкой, да на двор втянула, ворота крепко заперла. Осмотрела внимательно бледное личико Любашино, рукавчик надорванный, подол измятый, схватила девицу за подбородок, в глаза пристально смотрит:

— Что с тобой, девица, произошло? Почто плачешь? Одёжа рваная, а сама-то на тетёшку не похожа. Снасильничал что ль кто? Аль вовремя сбежать успела?

А Любаша и слова молвить не может, только слезинки по щекам вниз текут и текут. Повела её ведьма в избу, села Любаша на лавку, да как разревелась в голос, не унять.

Вздохнула Лукерья, порылась по мешочкам, пощипала травяные венички, заварила отвара. А сама всё на девицу поглядывает, всё припомнить не может, где ж её видала. В церкви, наверное, вот и лицо кажется знакомым. Да и кто их, девок молодых, различает, все на одно лицо: щёки алые, губки пухлые, глазищи в пол-лица лазоревые. Бегают всё по деревне, засматриваются на парней, а коль те взаимностью не отвечают, так к Лукерье за подмогой бегут: то приворот сделай, то порчу наведи, а то к другой милок сватается.

Поставила ведьма плошку перед Любашей:

— Пей, да залпом. А то пол от твоих слёз промокнет, плесенью изойдёт, как жить с дыркой в полу буду?

Хлебнула Любаша отвар, скривилась, а Лукерья, знай, всё вливает в неё варево.

— Чай, не сахар с мёдом, но пить можно, хватит артачиться. То тебе на пользу, не думай, что мучить тебя желаю. Травки эти, пусть горькие, пряные, на пользу пойдут. Голосить перестанешь, хоть расскажешь, что с тобой сталось.

Как осилила Любаша плошку, так и вправду дышать легче стало, прекратили рыдания из груди рваться. Вытерла она слёзы подолом, прояснилось в глазах.

Осмотрелась Любаша – красивая у Лукерьи изба, уютная. Кошки вон греются у печи, травы сохнут, варево какое-то булькает тихонько. И сама ведьма такая, что глаз не оторвать: гладкая да справная, брови соболиные вразлёт. Волосы небось травами целебными промывает, уж больно шёлковые да густые. Или черти ей по ночам косы чешут, без колдовства тут не обошлось. И смотрит-то ведьма так, будто в самую душу заглянуть хочет. Но не так, как отец Влас, будто душу наизнанку вывернуть хочет, а по-доброму, будто сестрица старшая, что защитить хочет да помочь.

— Сказывай, кто тебя обидел. Да не скрывай ничего, врать матери да отцу будешь, мне можешь всё как есть молвить. Коль не расскажешь, так задушит тебя страх твой, будешь себя винить в том, что сталось. А твоей-то вины и нет может?

Собралась Любаша с силами, да как на духу выпалила Лукерье всё об отце Власе, как в церкви её целовал, на пол завалил. Как едва сбежать успела, не то случилось бы страшное с ней. И про исповедь, и про образа, что глядели с иконостаса презрительно, видели насквозь все её грехи. И как бежала по деревне, боясь, что увидит кто-то, посчитает тетёшкой или кликушей.

Покачала головой Лукерья, на ладонь щекой опёрлась, посмотрела на Любашу глазами своими медовыми: