Книга Русалочье солнце, страница 34 – Рина Солнцева

Никто уж, кроме Матрёны и не помнит, правда ли то, сказка ли те байки, что о русалках рассказывают. Да только вот задвинули сельские ставни, страшно им, что утопленницы к дому подойдут, внутрь проситься станут, в окна стучать примутся да на крыльце топтаться. Часто ведь отшибает память у родичей, впускают они деву речную, сестрицу аль дочь, забыв совсем, что пропала давным-давно, уж и искать устали. А бережёного Бог бережёт. То было на руку Даниле: никто не увидел его, не вопрошал, куда это он отправился. Поднял тихонечко засов, чуть слышно скрипнула дверь.

Лес был непривычно тихим, будто вымерло всё живое али заснуло. Никогда не бывал Данила в Русальную ночь в лесу, да всегда думал, что шумно тут должно быть, деревья ходуном ходить будут: русалки песни поют да на путников набрасываются, берёзки к ним ветки тянут, птахи с ветки на ветку летают да девам подпевают. Свистопляска должна быть бесовская, а не тишина мёртвая. Русальная ночь, она совсем другая: настороженная, чуткая, прислушивается к треску каждой веточки, лишний шаг боишься сделать. Птиц не слышно, даже ветер листья деревьев не перебирает. Боязно по такому лесу ступать.

Данила направился привычной дорогой к излучине, правда, не чая там русалок застать: коли год сидишь безвылазно в реке, то, как волю почуешь, сразу захочешь от неё оказаться подальше. Небось по всему лесу девы разбрелись, попробуй найди иголку в стоге сена, а девку среди чащобы. Сомневался парень, что, как в прошлый раз, отыщет он ту русалку у берега, уж верно, убежала куда подальше. А ему так хочется увидеть её, поговорить с ней. И спросить, знакомо ли ей имя «Дарья»?

Вот уже и излучина скоро, путаются ноги в папоротниках, зеленовато мерцают светляки где-то у самой земли. Лес впереди сливается в плотную тёмную массу, будто идёшь сквозь беспросветную черноту. Давит тишина, только сердце колотится, будто молот бьёт по наковальне. И чудится Даниле, что эхо разносит по всему лесу этот стук, отражает от земли и неба. Поползли мурашки по спине, волоски на руках дыбом встали: жуть разлилась по тёмной лесной чаще, норовит с каждым вздохом пробраться внутрь, до костей обморозить.

— Чу, да чего тут бояться, что я, русалок не видывал, что ль, – прошептал Данила, – ничего они не сделают мне. В прошлый раз ушёл от них живым, уйду и в этот раз.

От звука собственного голоса приободрился Данила, вздохнул глубоко, спокойно. Лишь сердце стучало как заполошное, того и гляди выпрыгнет и улетит подальше от липкого, влажного морока, разлитого в воздухе.

В мёртвой тишине послышался тихий шёпот, будто ответил парню кто-то, да тут же всё и стихло. Остановился Данила, ухо навострил, да как взглядом лес окинул, так окаменел от страха: со всех сторон, куда только взгляда хватало, двигались к нему зеленоватые, хрупкие фигурки, окружили. То одна голосок подаст, то другая, тянут руки вперёд, личики в синем сумраке белеют:

— Живой к нам играть пришёл! Будем мы с живым песни петь, в салки резвиться!

А сами руки нежные тянут, вода каплями стекает по пальцам, падает на папоротниковые листья. Глаза горят у русалок, улыбки безмятежные застыли, будто увидели девы друга любезного, рады ночному гостю. Движутся, словно во сне, парят в воздухе, не затронув ни травинки, ни кусточка, вот-вот и коснутся ледяные пальцы горячей кожи.