Книга Избушка на костях, страница 122 – Ксения Власова

— Ну, повеселились – и полно, – не дожидаясь ответа, продолжила Яга. – Давай, девонька, пора браться за работу.

Я поднялась на ноги и, стараясь не замечать то и дело бросаемых в мою сторону взглядов – режущих, как наточенные мечи, – мрачно спросила:

— За какую работу?

— За ту, ради которой мы здесь. Не хороводы же водить мы сюда явились.

Я проглотила остроту, рвущуюся с языка. Она тяжелым камнем застряла в горле, и пришлось откашляться, прежде чем снова совладать с голосом.

— А говорила, на праздник летим…

Яга лишь отмахнулась и деловито сунула мне плетеное лукошко.

— Редко, очень редко цветет папоротник, девонька. Повезло, что сегодня именно такая ночь. А без папоротника мертвой водицы не видать тебе как своих ушей!

Венок, слетевший с моей макушки, зеленым кольцом лежал на песке в двух шагах от меня. Я покосилась на него, но поднимать не стала. Тим резко сел и, подтянув к груди коленку, оперся на нее острым локтем. На его лицо снова упала маска спокойствия. Ягу он слушал внимательно, без волнения и злости. Будто и не расстроился, что она вмешалась и все испортила.

Так, может, и правда, не огорчился он, потому что не жаждет того же, что и я?

Сомнения острыми зубами впились мне в глотку, точно хищники, поймавшие добычу.

— И где искать-то его? – думая о своем, сухо бросила я. Костер, горелки, гадания… Все это случилось совсем недавно, а будто в другой жизни. Той, где я простая девица, а не костяная ведьма. – Папоротник этот…

— В лесу. – На берегу, продуваемом ветрами, Яга стояла ровно, будто ни холод, ни жара не брали ее. Кто-то из девиц уже кутался в цветастые платки и шали, но не она. – Ведьмовское нутро подскажет, где искать.

— А если нет? – вырвалось у меня.

Она ничего не ответила. По своему обыкновению усмехнулась и передернула плечами. Уже отвернувшись и сделав пару шагов к костру, бросила:

— Цветок плату возьмет. Дай, сколько надобно будет, иначе потом переплатишь втридорога.

— Плату?

В носу засвербело от непереносимой горечи полыни. На зеленых листьях рыжим крапом темнел вездесущий песок. Яга уже ушла вперед, и ее слова – строгие, колкие, как острия пик, – смешались с шелестом платья по земле, рокотом холодной реки и ласковым шепотом ветра.

— За все платить приходится. За русалочий волос ты тоже отдала столько, сколько взяли. Не стала же торговаться? Не на базаре ведь!

Я невольно обхватила себя руками. На боках, под ребрами, с кожи до сих пор не сошли отметины русалочьих пальцев. От воспоминаний о щекотке, о смехе, насильно вырываемом из груди, о черном омуте, куда падаешь, будто в колодец, меня передернуло. На миг пахнуло холодом – не речным, а другим – могильным, почти неосязаемым. Пожалуй, я заплатила за волос полную цену и даже сверху чуть присыпала.

Платье Яги мелькнуло в нарядной цветастой толпе и скрылось в ней. Я со вздохом подняла венок с земли и бездумно повертела его в руках. Надевать убор на голову больше не хотелось. За спиной раздался шорох шагов. По спине прокатились мурашки, когда рука Тима мягко легла на мое плечо и развернула к себе.

— Брось в огонь или воду, – посоветовал он. – Не храни до утра, к беде это…

С венком всегда расставались под конец ночи, но по-разному: топили в реке, жгли в костре… Те, кто смелее духом, дарили своим суженым, если не боялись пересудов. Подарок такой был бесстыдным, откровенным и связывал молодых жарким обещанием скорого грядущего.