Книга Клятва и клёкот, страница 101 – Диана Чайковская

Дербник отпустил ее, когда гусляр затянул третью песню, поспокойнее, о несчастной любви лебедицы и витязя. Все-таки она не сенная девка, чтобы вот так, при всех, прижимать ее к себе и целовать в щеки. Поплясали, выплеснули пыл – и хватит.

Дербник вернулся за стол, Зденка уселась рядом и поправляла косу. Сытник всегда советовал девкам стричься покороче. В битвах, путешествиях, да и на службе не было времени беспокоиться о волосах, причесывать их гребнем, ровнять. Большинство слушались – остальные убеждались в его правоте спустя пару драк, шуточных и позволяющих понять: краса – лишь малая жертва.

— Ты мне порой навьей девкой кажешься, – признался Дербник. – То рядышком, то ударяешь, когда не надо.

Зденка ничего не ответила – только пнула его в ногу и отвернулась. Он пожал плечами, мол, как знаешь. Кликать утихший вихрь не стоило, иначе понесет, и не страстно и весело, а зло, больно, с яростным рыком.

Гусли умолкли. Мужики закричали, прося еще, но хозяин корчмы повелел им замолчать и подал гусляру похлебку и квас. Заслужил. Видать, песен больше не будет, кроме дождевой. Ливень вовсю разгулялся и стучался в прикрытые створки, пытаясь ворваться вместе с ветром и прогнать веселье.

Дербник посидел еще лучину. На душе становилось горько, хмельной туман потихоньку растворялся, а за ним шло понимание: Сытник все время врал, а Марья сходила с ума из-за какого-то чародея, которого ни разу не видела.

— Скис, – решила Зденка. – Ладно тебе, пошли спать.

— Не пойду туда, – шикнул Дербник. Куда угодно, но только не к Марье.

— Я сговорилась с корчмарем, – на ее лице проступила легкая усмешка. – Устроимся в соседней спальне.

И когда только успела? Неважно. Хоть что-то хорошее, иначе было бы совсем тошно. Смотреть на княжну хмельным взглядом, злиться, ковырять и без того больное сердце тупым лезвием – и одновременно пытаться заснуть. Издевательство!

Дербник поднялся по ступенькам. Лестница здесь была скрипучая, грубая, без резного кружева, как будто доски скрепили чарами и сложили горой. Не княжеский терем, да и княжна лишь отдаленно напоминала Марью – ту Марью, которая плыла по светлице в шелковых лентах и верхних рубахах, расшитых золотом или серебром, смеялась, словно Леля, и, гордо вскинув голову, говорила с боярышнями, изредка посматривая вниз – на Дербника. Эх, знал бы – ни за что бы не согласился и сам сторожил бы двери.

Зденка взяла его за руку и повела. Он на миг замер, прислушавшись. Внизу гомонил хмельной народ, здесь же стояла тишина. Марья спала у себя или думала о проклятом чародее. Не Дербника же ей вспоминать, в самом деле!

А тот как раз переступил порог спальни и сразу завалился на лавку, желая поскорее заснуть и не помнить ни Марьи, ни чародея, ни Сытника, ни Зденки. Хотя с последней сложно: пристроилась же рядом.

— Может, хоть теперь скажешь, чего увязалась за нами? – пробормотал он.

Вдруг Зденка откроет ему еще одну тайну? Не страшную, но горькую, словно полынный отвар.

— Спи, – она шикнула то ли с раздражением, то ли со злостью. – Тревожно мне было за вас двоих, вот и все.

Опять врала или недоговаривала. Дербник чуял, как Зденка пыталась что-то скрыть, но допытываться на хмельную голову не собирался. Пусть молчит. Наверняка в этом замешан Пугач, куда без него. Отовсюду торчал его нос: этот совеныш преуспел и в оборотничьей деревне, и в княжеском птичнике. Везде обзавелся друзьями и забрался чуть ли не под руку князю.