Книга Вьюрки, страница 125 – Дарья Бобылева

Катя подошла поближе, заглянула в слепое лицо под панамкой, от которого ощутимо пахло старой тканью, пылью, мышами. Позвала шепотом, не зная, как и обратиться-то к пугалу огородному:

— Эй…

И прислушалась, одновременно боясь и надеясь, что в доме зазвонит телефон, завоет все еще работающее радио. Главное, чтобы само не заговорило, чтобы мятая наволочка не провалилась вдруг, превращаясь в яму беззубого рта…

Пугало молчало, и тут Катя увидела еще одно украшение, которым оно обзавелось, блуждая по Вьюркам. Мелкие птичьи головки, оборванные вместе с шеями и рядком уложенные на истрепанную ткань бурого пальто. Много, много голов, взъерошенные, слипшиеся от крови перышки, глаза, закатившиеся под нежные сероватые веки, и острые птичьи языки, беспомощно торчащие из приоткрытых клювов.

Воробьи, дрозды, овсянки – бесшабашная птичья мелочь, говорливыми тучами налетающая на драгоценную вишню с клубникой. Садовые вредители, для борьбы с которыми и сделали пугало. А пугало сделало себе из них не то воротник, не то ожерелье.

Не сводя глаз с украшенной мертвыми головами фигуры в куцем пальто – а то вдруг ускользнет, исчезнет, распадется на случайные тени, – Катя метнулась в дом за топором. И быстро, чтобы не успеть задуматься о том, а не стало ли пугало теперь живым, срубила сухую палку – его единственную ногу. Пугало рухнуло в траву, всплеснув рукавами, и Катя снова замахнулась.

Вечером, когда Никита вернулся после тщетных поисков на тринадцатую дачу, расчлененное пугало уже покоилось в трех ямах на разных концах участка. А утомленная его похоронами Катя спала в углу, так уютно свернувшись клубком на старом матрасе, что Никита не удержался и погладил ее, как дремлющую кошку. Сначала по щеке, потом по плечу, по бедру, которое просто само собой подвернулось. А потом почувствовал на себе ее взгляд.

— Дай поспать, – сонно и недовольно сказала она.

— Я его не нашел.

— Вернулось твое пугало. Красивое такое, принарядилось… Я его сломала и закопала. И чтоб больше никаких контактов, понял?

— Понял, – и Никита снова ее погладил.

— Павлов, – нахмурилась Катя. – Вот тебе обязательно дружбу всяким таким портить?

Но Никите отчего-то вдруг показалось, что именно всяким таким и можно разорвать крученую красную нить, уничтожить трудноуловимую Катину связь с тем пугающим миром, где водились безглазый леший, горящая Полудница, подменыши-людоеды… Чтобы она стала обыкновенной женщиной, которую он, обыкновенный мужчина, хочет. И он решил, что да, обязательно. Наверное, Катя тоже это почувствовала, потому что она сама, продолжая ворчать, протянула руки, прижалась к нему. Она оказалась горячей со сна, совсем худой, с кожей суховатой и гладкой, как бумага, которую он все боялся поранить случайно, порвать кое-как подстриженными ногтями.

Катя проснулась, когда уже стемнело, и тут же почувствовала к посапывающему рядом Никите неприязнь, обильно приправленную стыдом. Стало так неловко, и вспомнилось, что вовсе он не красавец и умом нельзя сказать, что блещет, и руки у него слишком длинные. А главное – он же пьет. Катин папа тоже любил выпить, иногда, но крепко – ведь пришлось же ей как-то, совсем еще маленькой, тащить его в дачу на собственном горбу. Даже пьяный папа становился чужим и противным, а тут – целый Павлов, известный всем Вьюркам пьяница и лоботряс. Симпатия к Никите улетучивалась так стремительно, что даже запах его казался теперь неприятным. Говорила же, что не надо все портить. И не ему первому говорила, с тем же результатом – ну не понимают мужики таких вещей. Ведь если являешься стороной принимающей, а не проникающей, все гораздо сложнее…