Книга Нежили-небыли, страница 11 – Татьяна Мастрюкова

Разумеется, имелись соседи по лестничной площадке и по этажу, но их существование для меня было менее реальным, чем по-настоящему нереальных бабушкиных «соседей по квартире». Этих людей я знала, видела и слышала гораздо меньше, чем… чем не-людей.

Собственно, в бабушкиной квартире всегда было, как бы это поточнее сказать, не очень хорошо. Просто одно за другое цеплялось, одно к другому притягивалось, одно другим подпитывалось, и так вот вышло, что старые пугающие события стали привычными и мы уже накопили достаточный опыт сосуществования, чтобы жить с ними казалось если не нормально, то по крайней мере приемлемо.

Я так вообще все принимала за норму и реальность, каким бы жутким это ни было.

То, что сейчас считалось практически правильным, подчинялось требованиям, устоявшимся законам общежития, если так можно сказать. Общежития с неживыми.

А то, что было прежде, могло считаться странным, хотя и как бы присутствовавшим в жизни квартиры, но особенно на обычную жизнь, на быт не влиявшим.

Меня всегда смущала папина ремарка про «чулан» в бабушкиной квартире. Это же была полноценная комната, пусть и небольшая, и неважно, что порог ее я никогда не переступала ровно до момента бабушкиного переезда. Даже тогда, как только я пыталась удовлетворить свое любопытство, нужно было немедленно бежать к бабушке, помогать папе, что-то тащить, срочно-срочно упаковывать. Странность, которая на самом деле была настолько обыденной, что я начинаю осознавать ненормальность происходившего только сейчас.

Тогда все казалось само собой разумеющимся.

Как могли все эти колоритные персонажи сосуществовать одновременно, как могли взаимодействовать друг с другом, и с бабушкой, и со мной?

Это были реальные люди, совершенно и абсолютно реальные. Я не могла их придумать. Ребенок, которым я была, принимал их такими, какими они были. Конечно, у меня не было никаких свидетельств и доказательств их этой настоящей жизни, но обычно мы и не ищем без важного повода подтверждений реальности живущих рядом с нами людей. Я даже не представляю, откуда у меня была такая будто бы обоснованная убежденность, что они ничем не отличались от других: жили, ходили на работу, ссорились, мирились, умирали…

Хотя я могла представить, что соседи работают, судя по времени их активности в квартире. В основном это был вечер, когда взрослые возвращались домой после трудового дня, и утро, которое осенью и зимой еще захватывало часть сумерек, когда мы с бабушкой собирались по своим делам. Тогда и соседи иногда проявляли себя, а вот днем их слышно не было, за редким исключением.

К примеру, раньше в квартире имелся свой Обломов, тот самый, из ушедших. Только не богатый добродушный барин, а нищий алкоголик. Нет, с нищим я переборщила. Ведь свой Захар у него был. Была…

Лена – так ее звали. Трудно было этого не знать или не запомнить, поскольку стоило ей покинуть комнату, как по квартире разносился требовательный рев: «Ленка-а-а!»

Неприятный пьяный ор доносился и из их комнаты, но там уже добавлялся мат и раскатистое: «Дур-р-ра баба!»

К слову, первый раз в своей жизни нецензурную лексику я услышала именно от этого бабушкиного «соседа по квартире», до той поры как-то не приходилось сталкиваться.

Вероятно, именно такие правдоподобные детали и превращали невозможное в абсолютно реальное, и заставляли верить, что все происходит взаправду. Может ли самостоятельно придумать матерящегося соседа ребенок из благополучной семьи, в которой никогда не употребляли обсценную лексику?