Книга Горячий сын моей подруги, страница 18 – Рэй Харт

Я сидела, не двигаясь. Смотрела на свою чашку, на остатки кофе на донышке. Слышала, как бьётся сердце — гулко, в висках.

— Ты краснеешь так мило, — сказал Платон. — Я не знал, что взрослые женщины умеют краснеть.

— Мы всё умеем, — ответила я, не поднимая головы. — Когда спим с сыновьями подруг.

— Со мной. А не с сыновьями подруг.

Он встал. Обогнул стол. Остановился за моей спиной.

Я чувствовала его — тепло, запах. Свежее мыло, смешанное с тем, его собственным — кедровым, мужским.

— Твои родители уехали, — сказала я.

— Да.

— Но вернутся.

— Через два часа. Минимум.

Его пальцы легли на мои плечи. Сжали — не сильно. Разминали напряжённые мышцы.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Я всегда дрожу, когда ты рядом.

Его руки спустились ниже — по плечам, по предплечьям, до запястий. Взяли меня за кисти. Развернули стул — так, чтобы я сидела лицом к нему.

Он стоял между моих коленей.

— Сейчас, — сказал он, глядя сверху вниз, — я хочу тебя поцеловать. По-настоящему. Просто потому, что я не целовал тебя целых три часа.

— Три часа? — я усмехнулась, несмотря на лёгкое волнение. — Ты считаешь?

— Каждую минуту.

Он наклонился. Я закрыла глаза.

Поцелуй был долгим. Медленным. Без языка — только губы, только вкус, только тепло. Как будто мы никуда не спешили.

Я посмотрела на него. На этого мальчика — который уже не был мальчиком. На его расширенные зрачки, на скулы, на губы, припухшие после поцелуя.

— У нас два часа, — напомнил он. — Что будем делать?

— Что будем делать? — повторил он, и в его голосе не было вопроса.

Я смотрела на него снизу вверх — сидя на стуле, зажатая между его бёдер. Мои колени касались его ног. Мои руки лежали у него на поясе — сами, без команды.

— Ты хочешь предложить что-то конкретное? — Спросила бесстыдно я.

— Хочу. — Он взял меня за подбородок, поднял лицо выше. — Я хочу тебя здесь. Сейчас. На этой кухне, где моя мать готовит завтрак каждое утро.

Сердце ударило меня в грудь так, что я услышала звон в ушах.

— Ты с ума сошёл.

— Возможно. — Он улыбнулся. — Но ты всё равно меня хочешь.

Он был прав. Я хотела. Хотела до дрожи в коленях, до пульсации между ног, до того, что уже промокла — просто от его голоса, от его запаха, от того, как он смотрел на меня при дневном свете.

Я не хочу больше прятаться, шептать и бояться.

— Иди к столу, Платон. Обопрись на него руками. И смотри на меня.

Он послушался. Отступил на шаг, развернулся, упёрся ладонями в деревянную столешницу. Спиной ко мне. Я видела, как напряжены его лопатки под тонкой тканью футболки.

Я встала. Подошла сзади. Задрала его футболку — выше, до лопаток. Провела ногтями по позвоночнику — от шеи до пояса. Он выдохнул — громко, с хрипом.

— Сегодня, — сказала я, прижимаясь грудью к его спине, шепча в позвонки, — я не буду тебя учить. Ты сам. Делай что хочешь.

Он развернулся так быстро, что я не успела моргнуть.

Схватил меня за талию — двумя руками, жёстко, по-хозяйски — и поставил на край стола. Посуда звякнула. Чашка упала, разбилась — но ни ему, ни мне не было до этого дела.

— Ты сказала — что хочу, — прорычал он. — Я хочу видеть твоё лицо. Когда вхожу.

Он задрал моё платье — выше бёдер, до талии. Я не стала надевать трусы после душа. Только платье. Лёгкое, льняное, белое.